«И о… ваших влияниях».

Екатерина подняла взгляд — прямо на говорившего.

— Minhas influências? — переспросила она, будто действительно уточняет.

«Мои влияния?»

Он кивнул.

— A senhora viveu anos na Inglaterra —

«Вы жили годы в Англии».

Екатерина чуть наклонила голову.

— Vivi — «Жила».

— E sobrevivi — добавила она и перевела не словами, а выражением лица: это уже достижение.

Кто-то кашлянул. Кто-то усмехнулся. В воздухе повисло раздражение: она отвечала слишком живо для женщины, которую хотят загнать в рамки.

— A senhora pretende… ocupar-se de assuntos do reino? — спросил третий.

«Вы намерены… заниматься делами королевства?»

Вот оно.

Проверка.

Не вопрос — ловушка. Ответишь «да» — скажут: женщина лезет в политику. Ответишь «нет» — скажут: бесполезна.

Екатерина задержала дыхание на секунду, а потом сказала так, как сказала бы в XXI веке на переговорах, только здесь — другими словами:

— Eu pretendo fazer o que sempre fiz — «Я намерена делать то, что делала всегда».

— Cumprir o meu dever com inteligência — и перевела для ясности:

«Исполнять свой долг с умом».

Тишина.

Это было не наглостью. Это было тем самым «уходом от вилки», которому она научилась ещё в другой жизни.

Старший советник прищурился.

— E qual é o seu dever, na sua opinião? —

«И каков ваш долг, по-вашему?»

Екатерина не отвела взгляд.

— Ser útil — сказала она коротко. — «Быть полезной».

— Para o reino — «Для королевства».

— E não para vaidades — добавила с лёгким холодком и перевела смысл:

«И не для чьего-то тщеславия».

В зале кто-то резко вдохнул. Кто-то улыбнулся с интересом. Кто-то — с ненавистью.

Попала, — отметила Екатерина внутренне. — Очень хорошо.

Церемония закончилась быстрее, чем ей хотелось. Её отпустили под предлогом «усталости после пути» — формальная забота, на деле — попытка не дать ей времени закрепиться.

В коридоре её догнала пожилая дама в чёрном, с тонким лицом, сухими губами и глазами, которые видели слишком много.

— Majestade — сказала она тихо.

— Eu sou Dona Beatriz — «Я донья Беатрис».

Екатерина сразу поняла: эта женщина не из стаи. Она — отдельный хищник.

— Eu ouvi falar de вас — продолжила Беатрис и вдруг сказала по-английски:

— “They are afraid of you.”

«Они боятся вас».

Екатерина ответила на том же языке, ровно, без эмоций:

— “They should be afraid of ignorance, not of me.”

«Им стоит бояться невежества, а не меня».

Беатрис медленно улыбнулась.

Впервые сегодня улыбка была настоящей.

Когда Екатерина вышла во двор, Мануэл уже ждал. Он не спрашивал — «как прошло». Он видел по её походке.

— Você ganhou a primeira batalha — сказал он тихо.

«Вы выиграли первую битву».

Екатерина усмехнулась, устало, но живо.

— Eu não luto. Eu trabalho — сказала она и перевела с сухой иронией:

«Я не воюю. Я работаю».

Он подал ей руку, помогая сесть в карету. Его пальцы коснулись её ладони — очень коротко, почти случайно. Но Екатерина почувствовала это так, будто ей вернули что-то простое: человеческое тепло.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза на секунду.

Вот теперь начинается, — подумала она.

Теперь Португалия действительно стала моей.

Карета тронулась мягко, почти бесшумно, и Екатерина позволила себе несколько секунд закрытых глаз. Не из слабости — из расчёта. Она слишком хорошо знала цену коротким паузам после напряжения: если не дать себе выдохнуть сейчас, тело возьмёт своё позже, в самый неподходящий момент.

Мануэл сидел напротив, не нарушая её тишины. Он смотрел в окно, но Екатерина кожей чувствовала его внимание — не направленное, не давящее, просто присутствующее. В Англии это называли бы «опасной близостью». В её новой жизни это становилось редкой роскошью.

— Eles esperavam outra coisa — сказал он наконец. — «Они ожидали другого».

Екатерина открыла глаза и усмехнулась, уже спокойнее.

— Eles sempre esperam другого — ответила она. — «Они всегда ждут другого».

— Especialmente от женщин — добавила и перевела для ясности:

«Особенно от женщин».

Мануэл кивнул.

— Você не оправдала ни одного удобного сценария — сказал он и тут же, заметив её взгляд, перевёл смысл проще:

— Isso é raro — «Это редкость».

Карета выехала с дворцовой площади, и Екатерина почувствовала, как напряжение постепенно отпускает плечи. Но мысли не отпускали — наоборот, выстраивались в цепочку, холодную и ясную.

Итак, — подумала она. — Они меня проверили. Не сломали. Значит, будут пробовать иначе.

— Eles vão tentar aproximar-se — сказала она вслух. — «Они попытаются сблизиться».

— Convites, sorrisos, pedidos pequenos — «Приглашения, улыбки, мелкие просьбы».

— И вот тут они ждут ошибки — добавила по-русски и тут же перевела:

— É aí que esperam um erro — «Вот тут они ждут промаха».

Мануэл посмотрел на неё внимательно.

— Você não costuma errar em coisas pequenas — сказал он.

— «Вы редко ошибаетесь в мелочах».

— Porque я всегда смотрю на систему, не на людей — ответила она, не задумываясь, и тут же слегка усмехнулась:

— Desculpe — «Простите».

— Это из другой жизни — добавила уже мягче. — De outra vida.

Он не спросил. И это было правильно.

Когда они вернулись в дом, Екатерина почувствовала усталость другого рода — не физическую, а ментальную. Та, что приходит после игр разума. И всё же внутри было странное, почти забытое чувство: удовлетворение.

Она прошла в кабинет — небольшой, но светлый. Стол у окна, бумаги аккуратно разложены, чернильница, перо. Пространство, где можно думать.

— Eu preciso escrever — сказала она Инеш. — «Мне нужно написать».

— E depois… ninguém — добавила с лёгкой улыбкой. — «А потом… никого».

Инеш понимающе кивнула.

Екатерина села и развернула чистый лист. Пальцы сами нашли ритм. Писать она начала сразу нескольким адресатам — это была её особенность ещё в XXI веке: думать сетью, а не линией.

Первое письмо — официальное. Вежливое, холодное, без эмоций. Подтверждение готовности прибыть ко двору в назначенный срок. Ни лишнего слова.

Второе — донье Беатрис.

«Я благодарю вас за прямоту. В мире, где так много масок, это редкость. Я рассчитываю, что мы ещё поговорим».

Она перечитала и кивнула. Этого достаточно. Больше — позже.

Третье письмо она держала в руках дольше. Бумага была плотнее, почерк замедлился.

«Сегодня меня нюхали, как зверя. Я осталась стоять. Думаю, это им не понравилось».

Она усмехнулась и продолжила:

«Если ты собираешься быть рядом — знай: я не ищу защиты. Я ищу честность».

Перо зависло. Она добавила ещё одну строку — после паузы, не торопясь:

«И да. Я рада, что ты был сегодня рядом».

Она не подписалась. Не нужно было.

Сложив письма, Екатерина почувствовала странное спокойствие. Не уверенность — её ещё предстояло заслужить. Но ощущение, что она движется в правильном направлении.

Вечером Мануэл снова появился — не сразу, не навязчиво. Он постучал, дождался ответа.

— Posso? — «Можно?»

— Pode — «Можно».

Он вошёл, остановился у двери.

— Eu ouvi… — начал он и замолчал.

— Que eu não была удобной? — закончила она за него и перевела с лёгкой иронией:

«Что я была неудобной?»

Он усмехнулся.

— Muito — «Очень».

— Ótimo — ответила она спокойно. — «Отлично».

Он подошёл ближе, но всё ещё держал дистанцию.

— Eles vão tentar isolar você — сказал он. — «Они попытаются вас изолировать».

Екатерина кивнула.

— Por isso eu vou fazer o contrário — ответила она. — «Поэтому я сделаю наоборот».

— Eu vou reunir pessoas — «Я буду собирать людей».

— Mulheres. Médicos. Comerciantes — «Женщин. Врачей. Торговцев».

Он внимательно слушал.

— E você? — спросил он. — «А вы?»