Она погасила свечу и легла, чувствуя не страх и не сожаление, а странную, почти лёгкую решимость.

Завтра будет новый день.

И он уже не будет прежним.

Екатерина проснулась от смеха — резкого, мужского, слишком громкого для раннего часа. Он донёсся издалека, из той части дворца, где она почти не бывала. Смех был знакомый по интонации: не радость, а демонстрация. Так смеются, когда хотят показать, что им всё нипочём.

Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри поднимается не раздражение — ирония. Современная, сухая, почти профессиональная.

Вот и пошло, — подумала она. — Когда мужчины начинают смеяться громче обычного, значит, им неспокойно.

Она встала, оделась без помощи Инеш — редкий жест, но сегодня ей хотелось чувствовать каждое движение самой. Ткань платья шуршала тихо, корсет сел привычно. Тело помнило эту эпоху, даже если разум всё ещё иногда возмущался.

— Se eu voltar ao século XXI, я первым делом отменю корсеты, — пробормотала она себе под нос и тут же усмехнулась. — И введу горячую воду как базовый стандарт цивилизации.

Мысль была настолько неуместной здесь, что сразу сняла внутреннее напряжение.

За завтраком Екатерина позволила себе редкую вольность — села не у окна, а ближе к двери. Отсюда было лучше слышно разговоры. За соседним столом две фрейлины шептались, явно считая, что она их не слышит.

— “They say she is preparing to leave,” — прошептала одна.

«Говорят, она готовится уехать».

— “About time,” — фыркнула другая.

«Давно пора».

Екатерина медленно помешала чай и, не поворачивая головы, сказала по-английски ровным, почти ленивым тоном:

— “People who hurry others usually fear being left behind.”

«Люди, которые торопят других, обычно боятся остаться позади».

Фрейлины замерли. Одна едва не подавилась. Другая покраснела так, будто её окунули в кипяток.

Екатерина наконец повернулась к ним, улыбнулась — вежливо, холодно, без капли злости.

— Bom dia — «Доброе утро».

Они поспешно сделали реверанс, бормоча извинения. Екатерина вернулась к чаю, чувствуя внутри лёгкое, почти подростковое удовлетворение.

Сарказм — универсальный язык, — подумала она. — Работает даже без переводчика.

Позже к ней зашла Мэри. На этот раз без приглашения, почти влетев в комнату.

— “They are furious,” — сказала она с порога.

«Они в ярости».

— Quem exatamente? — спокойно уточнила Екатерина.

«Кто именно?»

— “Those who thought you would beg,” — выпалила Мэри и тут же прикрыла рот рукой.

«Те, кто думал, что вы будете умолять».

Екатерина подняла бровь.

— Beg? — повторила она по-английски и усмехнулась. — “That would be… new.”

«Умолять? Это было бы… ново».

Мэри не выдержала и рассмеялась — коротко, нервно.

— “They expected tears,” — сказала она.

«Они ожидали слёз».

— Eles não conhecem mulheres que sobreviveram ao século XXI — ответила Екатерина и тут же перевела, чтобы мысль прозвучала ясно:

«Они не знают женщин, которые пережили XXI век».

Мэри смотрела на неё с восхищением и лёгким страхом.

— “What will you do?” — спросила она.

«Что вы будете делать?»

Екатерина пожала плечами — жест был почти бытовым.

— O que faço sempre — «То, что делаю всегда».

— “I will finish properly.”

«Я всё завершу правильно».

Днём она приняла ещё нескольких женщин — уже не как королева, а как координатор. Разговоры были живыми, иногда резкими.

— “If you leave, who will protect us?” — спросила одна почти в лоб.

«Если вы уедете, кто нас защитит?»

Екатерина посмотрела прямо, без утешающих улыбок.

— Vocês mesmas — сказала она и перевела без смягчений:

«Вы сами».

В комнате повисла тишина.

— E isso é bom — добавила она. — «И это хорошо».

— Porque dependência é fraqueza — «Потому что зависимость — это слабость».

Одна из женщин фыркнула.

— “Men never tell us that,” — сказала она.

«Мужчины нам такого никогда не говорят».

— Homens preferem mulheres convenientes — ответила Екатерина с сухой иронией.

«Мужчины предпочитают удобных женщин».

Смех был уже другим — не нервным, а освобождающим.

К вечеру Екатерина почувствовала усталость — настоящую, телесную. Она сняла украшения, распустила волосы и села у окна, позволив себе просто быть. Мысли текли свободно, без строгой логики.

Я не знала, что буду так уходить, — думала она. — Без драмы. Без истерик. Почти… профессионально.

Это удивляло её саму.

Поздно вечером Инеш принесла письмо — короткое, без подписи.

«Некоторые будут рады вашему отъезду. Некоторые — нет. Но никто не сможет сказать, что вы были лишней».

Екатерина перечитала строку дважды, потом хмыкнула.

— Nada mal — сказала она вслух. — «Неплохо».

Она положила письмо в ящик, закрыла его и почувствовала, как внутри окончательно что-то встаёт на место. Это было не счастье. Это было ощущение завершённости этапа.

Перед сном она записала в дневник ещё одну фразу — с лёгкой усмешкой:

“Não fui rainha de conto de fadas.”

«Я не была сказочной королевой».

И ниже, уже по-русски, без перевода — только для себя:

«Зато была очень эффективной».

Она погасила свечу и легла, зная: дальше будет другое место, другие люди, другие правила.

И она справится.

Как всегда.

Ночь выдалась беспокойной, хотя Екатерина спала крепко. Это было странное ощущение: тело отдыхало, а мир вокруг — нет. Сквозь сон она улавливала звуки дворца, словно находилась внутри огромного живого существа, которое ворочается, меняет позу, но никак не может устроиться удобно.

Под утро она проснулась резко, как от толчка. Сердце билось ровно, без паники, но в груди стояло то самое чувство, которое она хорошо знала ещё по прошлой жизни: момент перед закрытием проекта. Когда всё почти готово, но если сейчас расслабиться — обязательно что-нибудь пойдёт не так.

Екатерина села на кровати, свесив ноги. Камень под ступнями был ледяной.

— Maravilhoso, — пробормотала она и тут же перевела мысленно, с иронией:

«Великолепно. Просто великолепно».

Она встала, закуталась в шаль и подошла к зеркалу. Отражение смотрело спокойно. Чуть усталые глаза, но без растерянности. Женщина, которая слишком много раз начинала с нуля, чтобы бояться ещё одного поворота.

В XXI веке это называли бы «сменой локации», — подумала она. — Здесь это называют судьбой.

Инеш вошла неслышно, но Екатерина почувствовала её присутствие ещё до того, как та заговорила.

— Dormiu pouco? — «Вы мало спали?»

— O suficiente — «Достаточно», — ответила Екатерина. — Dormir demais atrapalha pensar — и сразу перевела:

«Слишком долгий сон мешает думать».

Инеш хмыкнула — почти дерзко по меркам слуги.

— Os corredores estão cheios hoje — сказала она. — «Сегодня коридоры полны».

— Então estão com medo — ответила Екатерина и перевела без паузы:

«Значит, им страшно».

Она выбрала платье сама — тёмное, но не траурное, с подчёркнутой талией и длинными рукавами. Это был образ женщины, которая не исчезает, а уходит с достоинством. Украшений не надела вовсе — только тонкую цепочку под тканью, как напоминание самой себе, а не окружающим.

Утро началось с визита, которого она не ожидала.

К ней явилась Барбара.

Не фаворитка — бывшая фаворитка. Женщина, ещё недавно сиявшая при дворе, теперь выглядела напряжённой, словно каждая складка платья напоминала ей о том, что время работает против.

— “May I?” — спросила она, указывая на кресло.

«Можно?»

Екатерина чуть наклонила голову.

— Claro — «Конечно».

Барбара села, сжала пальцы, потом резко выдохнула.

— “They say you are leaving,” — сказала она без прелюдий.

«Говорят, вы уезжаете».

— Dizem muitas coisas — спокойно ответила Екатерина и тут же перевела:

«Говорят много чего».

Барбара усмехнулась — коротко, почти зло.