— Sempre há — спокойно ответила Екатерина. — «Они всегда есть».

Один из молодых усмехнулся, но тут же взял себя в руки.

— Dizem que a senhora pode regressar — продолжил старший. — «Говорят, что вы можете вернуться».

— Dizem muitas coisas — «Говорят много чего», — ответила Екатерина и тут же пояснила, чтобы разговор не ушёл в пустоту: — Nem tudo é verdade, nem tudo é mentira — «Не всё правда и не всё ложь».

Она отпила чай и дала паузу. Пусть они сами решат, что хотят спросить дальше.

— Portugal precisa saber — сказал он после короткого молчания. — «Португалии нужно знать».

— O quê exatamente? — «Что именно?» — уточнила Екатерина.

Старший вздохнул. Он явно не любил ходить вокруг.

— Se a senhora continua ligada à Inglaterra… ou se pensa no futuro — «Связаны ли вы по-прежнему с Англией… или думаете о будущем».

Екатерина внутренне усмехнулась. Очень аккуратная формулировка. Ни слова о политике, ни слова о браке, ни слова о Карле. Только «будущее».

— Eu penso sempre no futuro — сказала она и сразу перевела, чтобы не было двусмысленности: — «Я всегда думаю о будущем».

Они ждали продолжения. Екатерина не спешила.

— A Inglaterra foi uma escola — продолжила она, уже тише. — «Англия стала школой».

— Aprendi a observar, a ouvir, a não reagir cedo demais — «Я научилась наблюдать, слушать и не реагировать слишком рано».

Молодые переглянулись снова. Старший смотрел внимательно.

— E Portugal? — спросил он. — «А Португалия?»

Вот теперь — прямо.

Екатерина позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Portugal é casa — сказала она и перевела без паузы, почти твёрдо: — «Португалия — это дом».

В комнате стало тише. Это было не обещание и не декларация. Это было признание. И оно весило больше любых слов.

— Mas — добавила она, — uma casa precisa de tempo e preparação — «Но дому нужны время и подготовка».

Старший медленно кивнул. Он понял, что получил ровно столько, сколько ему позволили — и чуть больше, чем ожидал.

Разговор длился ещё долго. Они говорили о торговле, о кораблях, о ценах на сахар и ткани. Екатерина задавала вопросы — простые, но точные. Современный навык: не показывать, что ты знаешь больше, чем спрашиваешь. Пусть собеседник сам выдаст нужное.

Когда гости поднялись, старший снова поклонился.

— Portugal ficará atento — сказал он. — «Португалия будет внимательна».

— Como sempre — «Как всегда», — ответила Екатерина.

Когда дверь за ними закрылась, она осталась стоять посреди гостиной. В груди было спокойно. Не радостно и не тревожно — спокойно. Делегация не привезла приказа. Она привезла возможность.

Значит, я всё делала правильно, — подумала она. — Они не приезжают просто так.

Вечером она долго сидела у камина, перебирая мысли, как нити кружева. Что взять с собой, если придётся уезжать. Кого предупредить. Кого — нет. Какие связи стоит сохранить, а какие лучше оставить в прошлом.

В XXI веке я бы уже писала план в заметках, — усмехнулась она. — Здесь план приходится держать в голове.

И всё же он был.

Перед сном Екатерина снова открыла дневник и записала:

“Quando a casa chama, o mundo escuta.”

«Когда дом зовёт, мир прислушивается».

Она закрыла тетрадь, задула свечу и легла, впервые за долгое время чувствуя не давление, а направление.

А это, как она давно знала, гораздо опаснее — и гораздо сильнее.

Екатерина долго сидела в темноте, уже после того как огонь в камине осел и превратился в тлеющее красное марево. Дворец вокруг неё медленно погружался в ночной режим: шаги редели, голоса глохли, звуки становились отчётливыми и резкими, будто каждое движение отдавало эхом в камне.

Она не зажигала свечу. Темнота помогала думать.

В XXI веке она бы назвала это «переходом в режим анализа», здесь же это было просто — тишина без свидетелей.

Португальская делегация не сказала ничего прямого. И сказала всё.

Дом, — повторила она про себя это слово, будто пробуя его на вкус.

Дом — это не стены. Дом — это место, где ты не объясняешь, почему имеешь право быть.

Она поднялась, подошла к окну. Туман снова начал сгущаться, мягко, почти заботливо пряча сад. Розы едва угадывались тёмными пятнами. Екатерина вдруг поймала себя на неожиданной, почти современной мысли: если бы сейчас был XXI век, я бы сказала, что нахожусь в точке принятия решения.

Но здесь решения принимались иначе — не кнопкой, не подписью, а временем.

— Não agora — сказала она вслух.

«Не сейчас».

Эта фраза стала якорем.

На следующий день дворец встретил её подчеркнутой вежливостью. Это был тревожный признак: чрезмерная корректность всегда означала, что люди стараются не сказать лишнего. Екатерина шла по коридорам медленно, не ускоряя шаг, отмечая взгляды, паузы, кивки. Её присутствие больше не игнорировали — и ещё не вытесняли. Она находилась в промежутке.

Инеш сопровождала её, как обычно, но сегодня держалась ближе.

— Eles estão curiosos — прошептала она. — «Им любопытно».

— Curiosidade é o início do medo — ответила Екатерина и тут же перевела для ясности: — «Любопытство — начало страха».

Инеш чуть улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

В этот день Екатерина сознательно не принимала гостей. Она знала: после визита делегации любое слово будет взвешиваться вдвойне. Пусть слухи сами варятся в собственном соку. Современная стратегия: иногда лучшая реакция — её отсутствие.

Она провела утро за привычными делами: проверила запасы трав, перебрала записи, сделала несколько новых пометок в тетради. Писала не спеша, аккуратно, как человек, который понимает ценность информации, но не спешит её использовать.

Если меня попытаются убрать, — думала она, — это будет сделано красиво.

А значит, ей нужно быть на шаг впереди — не в действиях, а в готовности.

Ближе к полудню к ней пришла женщина, которую Екатерина давно считала индикатором настроений при дворе — одна из старших фрейлин, пережившая не одну фаворитку и не один скандал. Та вошла, плотно закрыла дверь и сразу сказала:

— “They are counting days,” — «Они считают дни».

Екатерина подняла бровь.

— Até quê? — «До чего?»

— “Until you leave,” — ответила фрейлина честно. — «До вашего отъезда».

Екатерина кивнула. Это не было новостью. Это было подтверждением.

— E você? — «А ты?»

— “I count consequences,” — сказала фрейлина и тут же перевела, словно сама испугалась своей прямоты: — «Я считаю последствия».

Екатерина позволила себе лёгкую улыбку.

— Então somos duas — «Тогда нас двое».

Они помолчали. Это было молчание двух женщин, которые слишком много видели, чтобы обманывать друг друга.

— “If you leave,” — продолжила фрейлина, — “many will lose protection.” — «Если вы уедете, многие потеряют защиту».

— Proteção não desaparece com uma pessoa — ответила Екатерина и сразу пояснила: — «Защита не исчезает вместе с одним человеком».

— Ela muda de forma — «Она меняет форму».

Фрейлина внимательно посмотрела на неё, словно впервые увидела всю глубину этой спокойной уверенности.

— “You already plan,” — сказала она.

— Eu sempre planejo — «Я всегда планирую».

Когда фрейлина ушла, Екатерина почувствовала усталость. Не физическую — моральную. Быть точкой опоры утомляет сильнее, чем быть центром внимания. В XXI веке за это платили деньгами. Здесь — одиночеством.

Она позволила себе короткую прогулку в сад. Холодный воздух прочистил голову. Екатерина остановилась у куста роз, наклонилась, аккуратно убрала сухой лист. Жест был почти символичным — убрать то, что мешает росту, не повреждая корень.

Если я уйду в Португалию, — думала она, — мне придётся начинать заново.

Но тут же поправила себя: нет, не заново — иначе.

Современный ум не верил в «чистый лист». Он верил в перенос навыков.

Вечером её неожиданно пригласили на небольшой ужин — не официальный, почти семейный. Карл был там. Он выглядел усталым, но не раздражённым. Это было хуже: усталые люди склонны к резким решениям.