Мы сидим, шлепая москитов, потягивая шипучку и болтая, а солнце припекает наши спины. Пару раз кажется, что у нас клюет. Но, конечно, это ложная тревога. Возможно, это ветер раскачивает удочки. Мы даже не удосуживаемся проверить, осталась ли на крючках наживка.

Наконец Нана Бетси смотрит на часы.

– Блэйд, я проголодалась. Наверное, пора заканчивать нашу плохобалку. – Ее голос дрожит. – Должна признаться, из тебя получился отличный партнер по плохобалке. Второй отличный партнер.

– Мы можем время от времени приезжать сюда.

Она опускает глаза, затем окидывает взглядом озеро, снова опускает взгляд и быстро смаргивает.

– Боюсь, ничего не получится. Я уезжаю.

Эта новость не укладывается у меня в голове. На мгновение я думаю, речь о том, что мы уезжаем прямо сейчас.

– Постойте. Что?

– Я возвращаюсь домой. Соскучилась по горам. Здесь я жила только ради Блейка, стараясь отгородить нашу новую жизнь от прошлого. Двое моих сыновей живут в Гринвилле, а старшая дочь – в Чаттануге.

Я теряю дар речи.

– Я много лет проработала на государственной службе и у меня есть пенсия. В понедельник выставлю дом на продажу. Мне не нужно много денег. Только чтобы хватило расплатиться за похороны и купить домик на склоне горы с видом на каньон. Стану смотреть свои любимые фильмы, читать детективы, устраивать воскресные обеды для своих мальчиков и жить тихо наедине со своими мыслями и воспоминаниями, пока господь не призовет меня к себе.

Мне никогда не приходило в голову, что смерть Блейка будет иметь такие последствия. Я думал, что все ограничится горем, ощущением вины, тоской, болью. Но никак не чьим-то переездом. Я подумал о том, что еще может так же неожиданно свалиться мне на голову.

– Мне очень жаль.

– Не стоит. Я рада, что возвращаюсь домой.

– Я имею в виду… мне жаль, что заставил вас переехать.

– Нам всем пришлось многое пережить. Не стоит извиняться.

Но я не могу иначе. Я совершил что-то вроде убийства по неосторожности и не могу ни с кем об этом говорить, кроме доктора Мендеса и мистера Кранца. Если я невиновен, почему тогда не могу рассказать свою версию произошедшего?

– Хорошо, – только и произношу я в конце концов и принимаюсь собирать удочку.

Нана Бетси касается моей руки.

– Нет. Погоди. – Она достает из кармана джинсов сложенные тетрадные листы, аккуратно расправляет их, а потом кладет на один из стульев и прижимает небольшим камнем.

Я замечаю, что на листке аккуратным школьным почерком выведены слова:

Я пошел вперед по тропинке, думая, что Нана Бетси пойдет следом. Но она не двинулась с места.

– Блэйд, ты не возражаешь, чтобы прогуляться несколько минут без меня? Мне надо немного побыть здесь одной. – Ее голос, почти шепот, напоминает шелест, словно ветер шевелит высокую траву. Она протягивает мне ключи от машины.

Прежде чем уйти, я смотрю на нее и вижу, как она опускается в шезлонг рядом с тем креслом, на котором лежит записка, опирается локтями на колени и прячет лицо в ладонях.

Усевшись в машину, я делаю то же самое.

Когда десять минут спустя она приходит, мы оба почти успокоились.

– Отлично, – говорит она с кажущейся беспечностью (или, по крайней мере, временным облегчением). – Согласно нашей традиции, после плохобалки мы всегда лакомились вафлями с беконом. Что скажешь?

– Непременно.

Мы направляемся в ближайший «Вафельный дом». Когда мы паркуемся, Нана Бетси вдруг начинает смеяться.

– Не очень-то радостный день прощания с Блейком у нас пока получается. Но именно так мы любили проводить время. Каждое субботнее утро, если было время, последние несколько лет. Не знаю, хотел бы он провести вот так свой последний день, но я определенно хотела бы.

– Раз уж за Блейка отвечаю я, скажу, что он тоже хотел бы этого.

– Думаю, если то, чем ты занимаешься в свой последний день на земле, не кажется тебе вполне нормальным, то, возможно, стоит заново пересмотреть свою жизнь.

– Согласен. – Думаю, что «бьюик» на парковке у «Вафельного дома» отличное место для того, чтобы в вашем представлении о славно прожитой жизни образовалась трещина глубже, чем сам Гранд-Каньон.

– Пойдем, поедим вафель.

Нас приветствует светловолосая официантка с прокуренным голосом.

– Доброе утро, Бетси! Давненько тебя не было. У тебя сегодня новый спутник.

Улыбка Наны Бетси едва заметно меркнет.

– Привет, Линда. Блейк сегодня не смог. Это его лучший друг Карвер.

– Привет. – Я машу официантке рукой.

– Рада познакомиться, милый, – отвечает Линда. – Принести меню или закажете как обычно?

Нана Бетси переводит вопросительный взгляд на меня.

– Меня устроит то, что вы обычно заказывали, – отвечаю я.

– Как обычно, – говорит Нана Бетси.

– Сейчас принесу ваш заказ, – восклицает Линда. – Передайте своему внуку, что нам его сегодня очень не хватало.

Нана выдавливает улыбку.

– Не сомневаюсь, он знает.

Мы садимся, и Линда наливает нам кофе, а затем поспешно удаляется. Нана Бетси наклоняется ко мне через стол и шепчет:

– Я не могла ей сказать. Она такая милая, и мне не хотелось ее расстраивать.

– Блейк счел бы это забавным.

Глаза Наны Бетси влажно блестят.

– Представляю, что он сейчас смотрит на нас с небес и смеется над тем, как мы подшутили над Линдой.

Я улыбаюсь, вертя в руках вилку.

– Ты веришь в рай? – спрашивает Нана Бетси.

Очевидный ответ заключается в том, что раньше я верил во все связанное с божественным. Это была искренняя, не подтвержденная доказательствами вера, которая спокойно существовала во мне. Но теперь… Если бы кто-то сказал мне: «Слушай, Блейк скоро умрет, но ничего страшного, потому что ты ведь веришь в рай, правда?», я бы ответил, что нет.

– Да. В общем, да, – тем не менее отвечаю я. – Но раньше я не размышлял об этом так часто, как сейчас.

– А я верю в рай, – негромко говорит она. – Верю в воскрешение плоти, когда мертвые восстанут. Я во все это верю. И кажется, что все становится проще, если я верю, что когда-нибудь снова смогу обнять Блейка. Словно я всего лишь отправила его в летний лагерь. Но это не так.

Появляется Линда с двумя тарелками, наполненными вафлями и беконом.

– Приятного аппетита!

– Спасибо, – отвечает Нана Бетси.

Мы смотрим в окно на снующие по улице машины, на людей, спешащих по своим делам. Прислушиваемся к звону столовых приборов, шипению гриля, хрусту бекона. К гулу голосов и внезапным выкрикам заказов.

Мне вдруг отчаянно хочется излить душу.

– Как вы думаете, а что нужно сделать, чтобы не попасть в рай?

Нана Бетси внимательно смотрит на меня, жуя кусок вафли и запивая его кофе.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать… Что, если Бог решил, что я имею отношение…

К столику подходит Линда и наполняет водой наши стаканы.

– Все хорошо? – интересуется она.

– Все в полном порядке, – откликается Нана Бетси. Линда уходит.

Я снова заговориваю, и мой голос слегка дрожит.

– Что, если Бог решит, что я виновен в аварии? – Мне хочется рассказать больше, но в памяти всплывают слова мистера Кранца. Я никогда не мог понять, почему преступники признавались в своих преступлениях. Особенно когда отдавали полицейским главную улику. Теперь я это хорошо понимаю.

– Позволь рассказать тебе о Боге, которого я знаю. – Она еще некоторое время смотрит в окно, а затем переводит взгляд на меня. – Мой Бог судит человека по его сердцу и по всей его жизни. Он не судит нас по нашим самым ужасным ошибкам. И еще кое-что. Если Бог заставляет нас проходить по канату над адским пламенем, я не буду восхвалять его целую вечность, сидя на серебристом облачке. Я просто спрыгну с этого каната. – Ее голос дрожит, когда она произносит последние слова, но это не уменьшает горячей убежденности ее слов.