Я лежу без сна, и тишина оглушительно звенит в ушах. На дисплее электронных часов светятся зеленые цифры 2:45. Я почти заснул, но проходящий поезд резко разбудил меня. Нана Бетси не шутила, говоря, что мы встретимся рано утром. Я должен быть у нее уже в семь часов.

Пытаюсь вспомнить все, что было связано с Блейком. Это не поможет, но я продолжаю. Выстраиваю воспоминания в уме. Чищу и довожу до совершенства.

Готовлюсь предать их забвению.

Идет третья неделя учебы в восьмом классе в Художественной академии Нэшвилла. Я еще никого не знаю, потому что учусь там первый год (в старших классах). Мои несколько друзей и куча обидчиков остались в средней школе Бельвью. Странно видеть в своем классе одни незнакомые лица.

Я сижу на задней парте на уроке по гражданскому праву, и учитель мисс Лансгаард бубнит что-то о двухпалатном парламенте и о системе сдержек и противовесов. Это самый долгий час учебного дня, потому что это время как раз перед ланчем. Смотрю на парня, сидящего рядом со мной. Он кажется мне добрым и дружелюбным. Парень улыбается и принимается изображать, словно он завязывает веревку, затем накидывает невидимую петлю себе на шею, затягивает ее и дергает вверх, свесив язык.

Я еле сдерживаю смех и изображаю, как открываю пузырек с таблетками и заглатываю его целиком.

Ему не удается подавить смех. Мисс Лансгаард пристально смотрит на нас.

– Блейк? Карвер? Эти вопросы будут на контрольной.

– Простите, – хором говорим мы. И снова смотрим друг на друга. Блейк изображает под столом, как вскрывает вены.

Наконец звенит звонок. Я начинаю запихивать книги в рюкзак. Блейк протягивает мне руку.

– Привет, дружище, я – Блейк.

Я пожимаю ему руку.

– Карвер.

– Крутое имя, чувак. Похоже на имя серийного убийцы. Бостонский Карвер. – У него сильный акцент. Он явно не из местных.

– Да, меня назвали в честь автора коротких рассказов.

– О!

– В честь признанного автора коротких рассказов.

– Оу! – Он пародирует голос удивленной пожилой леди и прикрывает рот ладонью.

Я хохочу.

– А где ты учился раньше?

– Ах, приятель, ты никогда не слышал о таком месте. Средняя школа Эндрю Джонсона. В Гринвилле.

– В Южной Каролине?

– В Восточном Теннесси. Это намного ближе к Северной Каролине, чем Нэшвилл.

– И как ты сюда попал?

– Я живу с бабушкой, а мой дед недавно умер, поэтому ей нужно было сменить обстановку. И она хотела, чтобы я пошел в хорошую школу. И вот мы перебрались сюда.

– Классно. Тебе нравится Нэшвилл?

– Да. Жаль только, что я еще мало кого знаю.

Мы вышли в холл.

– Хочешь пойти со мной на ланч? – спрашиваю я.

Он сияет.

– Конечно, чувак. Пойдем.

Мы идем и обедаем. Он показывает мне свою страницу на YouTube. Я рассказываю ему о своем увлечении сочинительством. Мы смеемся.

И в самом деле, мы много смеемся.

Конечно, некоторое время мы, вероятно, не были неразлучными лучшими друзьями. Несколько дней, возможно, даже недель. Но в моей памяти с того самого дня мы действительно стали настоящими друзьями. Забавно, как память отсекает несущественное. Это делает ее отличным редактором человеческой жизни. Однако иногда хочется вспомнить каждую минуту, проведенную с кем-то. Хочется вспомнить самые обычные моменты. Ты хотел бы прожить их более полно и запомнить навсегда в мельчайших подробностях не вопреки их простоте, а именно из-за их обычности. Потому что ты не готов к тому, чтобы история завершилась. Но понимаешь это только тогда, когда уже слишком поздно.

Я размышляю об этом, лежа без сна в ожидании рассвета.

Я подъезжаю к дому Наны Бетси в 6:54 утра и сижу в машине до 7:01. Из-за сетчатой ограды на противоположной стороне улицы на меня лает собака, слышится жужжание насекомых, но в остальном в сонной округе по-субботнему тихо и безмятежно. В воздухе еще висит влажная летняя духота, хотя первая неделя сентября уже почти подошла к концу. На подросшей траве сверкает роса. Я думаю о том, что надо вскоре приехать и снова скосить траву.

Нана Бетси открывает дверь, и я вижу, что на ней тенниска с мишками Тедди, бейсболка с надписью «Теннессийский университет», старомодные джинсы и белые кеды. На ее лице лежит усталость. Это не та временная, проходящая усталость, от которой можно избавиться, поспав или умывшись. Но стоит ей улыбнуться, и усталости сразу же становится меньше.

– Блэйд. Проходи, проходи. Итак?

– Итак… – Я устало улыбаюсь в ответ и вхожу внутрь.

– Ты готов?

– Думаю, да.

– Не боишься испачкаться?

– Нет.

– Отлично, потому что для начала мы воспользуемся нашим с Блейком любимым способом провести субботнее утро – отправимся на плохобалку. А затем заскочим в «Вафельный дом», наше любимое место для завтраков.

– Постойте, вы имеете в виду рыбалку?

– Плохобалку. Объясню по дороге.

Я помогаю Нане Бетси загрузить в багажник ее скрипучего коричневого бьюика с облупившейся краской пару удочек, шезлонги, кулер и коробку для снастей. И устраиваюсь на мягком сиденье. В салоне пахнет сосной и пыльной тканью, а на приборной панели светится множество оранжевых огоньков. Мотор издает писклявый шум, когда мы выезжаем с подъездной дорожки. Из радиоприемника негромко звучит пение Джонни Кэша.

– Само собой, это название придумал Блейк, – сказала Нана Бетси. – Я не умею так быстро придумывать шутки.

– Никто не умеет.

– Верно. И тем не менее это плохобалка. Мы никогда не отличались успехами в этом занятии. Блейку было восемь, когда он переехал жить ко мне. Он не знал о существовании многого из вполне доступного для его сверстников. Митци вечно была пьяна или под кайфом. В доме неизменно крутились ее приятели или типы еще и того похуже. И вот они усаживали Блейка перед телевизором и он бесконечно смотрел все подряд.

– Именно так он полюбил комедию. Потому что бесконечно смотрел телевизор. Он никогда особенно не распространялся о своей прежней жизни, но это он мне рассказал.

– Но как бы там ни было, однажды Блейк сказал: «Нана, я хочу пойти на рыбалку, как люди в телевизоре». Мой муж Ролли обожал рыбалку, но к тому времени он уже умер. И поэтому я решила сама попытаться все организовать. Купила пару удочек, крючки и накопала червей. Мы сделаем все, как показывают в мультфильмах, думала я. И вот мы отправились на рыбалку и провели там все утро, но так ничего и не поймали. Ничегошеньки. Но Боже всемогущий, как же мы повеселились, дурачась, болтая и попивая шипучку. Мы несколько раз ходили рыбачить, и вот наконец Блейк сказал мне… – Нана Бетси затряслась от смеха, вытирая глаза. – Прости, это не слишком весело, но он сказал: «Нана, мы не рыбачим, мы плохобачим».

Я подготовил себя к тому, что мне придется вступить на священную территорию. Но в реальности все оказалось иначе. Внезапно мне захотелось признаться, почему я недостоин этого. Но затем в голове эхом звучит голос мистера Кранца, возвращая меня к действительности. И я признаюсь лишь частично.

– Нана Бетси, я не уверен, что я именно тот человек, который должен это делать. Это нечто особенное.

Она еще сильнее приглушает и без того едва слышную музыку.

– Согласна. Это самое особенное из того, что мы могли бы сейчас сделать. И это означает, что мне решать, кто достоин того, чтобы заниматься этим вместе со мной. И когда я говорю, что это ты, значит, это ты. Понятно? – Ее голос звучит мягко, но решительно.

Она взглядывает на меня, и я киваю.

– Что бы сказал Блейк, окажись он здесь? – спрашивает она. – Сказал бы он: «Нет, Нана, он не достоин того, чтобы в этом участвовать»?

Я качаю головой, все еще опасаясь, что великодушия Наны Бетси и Блейка недостаточно для моего прощения.

– Кстати, он впервые упомянул о тебе как раз во время одной из таких плохобалок, – говорит Нана Бетси.