– Парейдолия?

– Парейдолия.

– Из всех психотерапевтов мира мне достался тот, который понимает меня лучше всех, – тихо говорю я.

– Тебе задолжали немного удачи.

– Поэтому и нужны были истории?

– Благодаря историям, в которых я удален из уравнения, я смог закрыть твою рану, чтобы излечить тебя. Мир, судьба жестоки и непредсказуемы. События происходят из-за множества причин. Но события происходят и без причин. Нести бремя прихотей вселенной – это слишком для любого человека. И это несправедливо по отношению к тебе.

– То есть для меня еще не все потеряно, да?

– Ты не в конце путешествия, а в его начале. Ты сейчас там, откуда начинает большинство людей, которые потеряли любимого или любимых. Ты проделал работу для правильного понимания этой трагедии и своей роли в ней, но лечение на этом не закончено. Ты уничтожил инфекцию в ране, так что теперь она может зажить.

– Я надеюсь, что когда-нибудь снова почувствую себя полностью здоровым.

Покрасневшие от слез глаза доктора Мендеса сверкают.

– Не почувствуешь. И в то же время почувствуешь. Я иногда вспоминаю улыбку Рубена, чувствую запах одеколона, напоминающий мне о нем, – как и многие подростки, он выливал его на себя слишком много. И когда накатывают такие воспоминания, я чувствую боль. И ты почувствуешь. Но впереди у тебя достаточно насыщенная и долгая жизнь, чтобы перетерпеть эту боль и двигаться дальше.

Проходит некоторое время.

– Могу я вам кое-что рассказать? – спрашиваю я.

– Конечно.

Я рассказываю ему, что собираюсь провести день прощания вместе со своими родителями. Правда, это, скорее, будет приветственный день. Чтобы они могли услышать мою историю. Чтобы я мог открыть им всего себя, спрятавшегося за беспричинно воздвигнутыми мной самим стенами.

Рассказываю ему про свою веру в то, что мы сами – истории, состоящие из дыхания, крови и воспоминаний, и что некоторые истории никогда полностью не заканчиваются.

Рассказываю ему о своей надежде на то, что после смерти наступит день, когда ветер вдохнет жизнь в наши истории и они пробудятся ото сна, что напишу лучшую историю, какую только смогу. Такую, которая эхом прозвучит в бездне вечности хотя бы ненадолго.

Рассказываю ему о надежде когда-нибудь снова увидеть своих друзей.

Я рассказываю ему, как я надеюсь.

Хотя двое подруг-танцовщиц стоят рядом с Адейр, когда мы проходим мимо по покрытой листьями стоянке, я все равно останавливаюсь на мгновение, чтобы она меня заметила. Скорее, предлагаю себя. Мне нечего ей сказать. Я просто хочу дать ей возможность сказать то, что ей нужно сказать. Мало того что ты отнял у меня брата, ты еще разрушил брак моих родителей. Мало того что Эли мертв, я должна еще и видеть тебя с его девушкой. Мало того что ты не попал в тюрьму, так я еще должна смотреть на тебя каждый день!

Теперь, как мне кажется, я могу это принять. Результат ли это бесед с доктором Мендесом или действия таблеток, или того и другого, но панических атак у меня не было уже давно. Я могу впитать все, что она испытывает по отношению ко мне, и выжить. И если это принесет ей комфорт или успокоение, я хочу, чтобы она его получила. Я пытаюсь сказать ей это выражением своего лица.

Но она смотрит мимо меня и в то же время сверлит меня взглядом. Взгляд ее серых глаз горяч и тяжел, как лихорадка. Лихорадка, от которой ты уже никогда полностью не оправишься. Такая, которая уносит часть тебя и никогда не возвращает. Такая, которую ты не можешь полностью пережить.

По крайнем мере я это понимаю.

Джесмин внезапно перестает играть и вскакивает, издав победный возглас и ошеломленно глядя на меня.

– Что? – Я откладываю ноутбук с почти законченным сочинением для поступления в колледж и выскальзываю из-под пианино, чтобы увидеть ее, кричащую и прыгающую от радости.

Она сияет и хватает мою руку.

– Я наконец-то увидела синий цвет! Правильный синий!

И мы принимаемся кричать и прыгать вместе, а когда успокаиваемся и восстанавливаем дыхание, я говорю:

– На сегодня уже хватит упражняться. Время для острого тыквенно-молочного коктейля.

Мы берем коктейли с собой в Сентенниал-парк и пьем их, сидя на заднем откидном борту пикапа Джесмин, слушая Диэрли через открытые окна, разговаривая и смеясь. Мы заворачиваемся в одеяло Джесмин для наблюдения за звездами, спасаясь от холода затухающих осенних сумерек – фиолетовых, как заживающий синяк, – и смотрим, как последние листья на деревьях один за другим по спирали падают на землю.

Я стою в очереди в супермаркете, чтобы купить колу, когда вспоминаю, как однажды мы – Соусная Команда – говорили о том, насколько смешно было бы поздравлять людей не с тем, что у них будет ребенок, а с тем, что у них был секс. Родила ребенка? Неплохо! Ты занимался сексом! Поздравляю с уймой классного секса! Люди в церкви и на работе будут говорить это вам.

И я начинаю смеяться прямо в очереди так же, как смеялся тогда.

Так же, как смеялся много раз.

В некоторые дни – хорошие дни – мои друзья меня так навещают.

Когда Джорджия открывает дверь, голос ее словно лучится солнцем.

– Привет! – Я слышу, как сестра с кем-то говорит. – Карвер! – зовет она.

Сейчас довольно поздно и должен был выпасть снег, так что я никого не жду, но все же откладываю книгу и иду к двери.

– Ну что, долгие у вас рождественские каникулы в университете Теннесси? – спрашивает Джесмин Джорджию, пока я выруливаю из-за угла.

– Я свободна до первой недели января, – отвечает Джорджия.

Лицо Джесмин светлеет, когда она замечает меня.

– Привет!

– Привет! Ты что тут делаешь?

– Сюприз. Надевай ботинки и пальто. Мы идем в парк Перси Уорнер.

– А?

Она меня подгоняет жестом.

– Не задавай вопросов. Поторопись.

Я подчиняюсь.

Джорджия хочет непременно обнять Джесмин перед уходом.

– Развлекайтесь, дети. Не делайте ничего такого, чего не делала бы я.

– Хорошо, – обещаю я. – Постараемся не просыпаться до одиннадцати утра или не принимать душ, пока мы в Перси Уорнер.

– Ох, ладно, – говорит Джорджия. – Ну что, Карвер, продемонстрируем класс? Прямо перед Джесмин? Да? – Она засовывает мизинец себе в рот. – Мне придется применять силу?

– Блин, не надо! – Я пытаюсь проскользнуть в дверь, чтобы спуститься по ступенькам, но Джесмин, хихикая, сжимает меня в медвежьих объятиях, пришпиливая мои руки к бокам, пока я пытаюсь закрыть уши. Хотя, если честно, мне так приятно это ее объятие, что я особо и не пытаюсь высвободиться.

Джорджия делает рывок вперед и попадает обслюнявленным мизинцем точно в мое левое ухо, хотя я бешено кричу и трясу головой. А потом в правое ухо.

– С тебя хватит?

– Да, мерзкая ты дуреха.

И еще раз в левое ухо.

– Хорошо. Теперь полный порядок.

Джесмин меня отпускает. Я вытираю уши рукавом.

– Противная Джорджия.

Джесмин с Джорджией хлопают друг друга по поднятым вверх ладоням, и мы с Джесмин уходим.

Воздух блестит, как жидкое серебро, а жесткий ветер приносит чистый острый аромат далекого снега и горящего дерева. Мое дыхание вырывается облачками пара в оранжевом свете уличных фонарей.

– Ты собираешь мне рассказать, для чего этот таинственный поход?

Выражение лица Джесмин слишком загадочно, на нем ни малейшей подсказки.

– Увидишь.

– Жалко, что тебя не будет все каникулы.

– Мне тоже, но поездка к бабушке – это здорово. У нас будет достаточно времени для встреч, когда я вернусь.

Мы приходим в парк, и Джесмин ведет меня подальше от фонарей на темную поляну. Сухая трава хрустит под нашими ногами. Мы останавливаемся в центре.

– Вот и сюрприз. – Джесмин смотрит ввысь.