– Правда?

– Я спросила его, как дела в школе, подружился ли он с кем-нибудь. У него было много фанатов в Интернете, обожавших его страницу, но это совсем не то что настоящие друзья. Я беспокоилась, потому что у него перед глазами никогда не было достойного примера для подражания.

– Вы не могли этого знать наверняка.

– Я так думала, но вот мы перебрались из захолустного Восточного Теннесси в большой город и он попал в школу с умными и талантливыми детьми. Я знала, что Блейк тоже умен и талантлив, но все же беспокоилась.

– И что он вам сказал?

Нана Бетси улыбнулась.

– Он сказал: «Нана, в школе я познакомился с классным парнем по имени Карвер, и мы вместе ели ланч. Мы будем друзьями!».

– Именно так и сказал? – Это звучит слишком ребячливо.

– Именно так. Я запомнила его слова, потому что это был один из тех дней, когда я убедилась, как правильно мы поступили, сорвавшись с насиженного места и переехав сюда. Мы сильно рисковали, и мне было страшно.

На мгновение меня озарило: И этот риск повлек смерть Блейка. Если бы вы с Блейком остались на прежнем месте, он бы не погиб.

– Вы никогда не жалели, что переехали сюда? – тихо спрашиваю я, хотя не могу высказать вслух свои мысли и соединить звенья одной цепи.

Но она, похоже, уже сама это сделала. В ее глазах блестят слезы.

– Нет. Хотя Блейк и умер здесь. Но если бы мы не приехали сюда, он так бы никогда и не узнал, что значит жить. Он обрел здесь друзей. В нашей жизни все предопределено, и я верю, что Господь не зря привел нас в это место. Я не знаю, почему он забрал Блейка, нам не дано понять, ведь пути господни неисповедимы.

Некоторое время мы сидим молча в тишине, повисшей меж нами, словно тонкая занавесь. А затем Нана Бетси включает радио.

– Мы еще о многом будем сегодня разговаривать. А пока мы должны во весь голос подпевать старой доброй музыке кантри. Традиция есть традиция.

Мы подъезжаем к озеру Перси Прист, паркуемся и идем к тому месту, где они обычно рыбачили. Ставим шезлонги, и Нана Бетси, усмехаясь, помогает мне насадить наживку на крючок.

– Судя по всему, я нашла единственного человека на земле, который рыбачит еще хуже, чем мы с Блейком.

– Повезло вам.

Мы закидываем удочки и устраиваемся в шезлонгах.

Нана Бетси хлопает меня по колену.

– Смотри, – шепчет она. Изящная голубая цапля пролетает мимо нас, вытянув тонкие длинные ноги.

– Ух ты!..

– Это одна из причин, по которой мы приезжали сюда. Мы сидели в прекрасном месте и любовались божьими творениями.

Нана Бетси задумчиво обводит взглядом озеро. Она начинает что-то говорить, но тут же прикрывает рот ладонью и фыркает, затрясшись от смеха.

– Но, конечно, даже божьи творения становились мишенью для острого юмора Блейка. Как-то раз группа из четырех или пяти оленей пришла к озеру на водопой и оказалась в нескольких футах от нас. Мы смотрели на них, и Блейк прошептал: «Как ты считаешь, о чем думал Бог, Нана? Он создал этих коричневых оленей, прекрасно гармонирующих с окружающей природой, а затем сказал: “Нет, я еще не закончил”. И подарил оленям эти великолепные ослепительно белые задницы. У них самые красивые задницы среди всех божьих тварей».

Мы смеемся до изнеможения.

– Возможно, именно поэтому мы никогда ничего не могли поймать. Мы все время болтали и распугивали рыбу, – говорит Нана Бетси. А затем, немного подумав, добавляет: – Я много размышляла о том, как сильно он меня изменил. А тебя он изменил?

Я выпаливаю, не задумываясь:

– Он научил меня не так сильно бояться собственной наготы.

На лице Наны Бетси мелькает ужас.

– Нет, не в этом смысле. Не так сильно бояться собственной уязвимости. Простите.

– О, потому что с Блейком…

– Да, мало ли чего можно было от него ждать.

Нана Бетси открывает переносной холодильник, достает шипучку и протягивает мне.

Я открываю банку и делаю глоток.

– Как-то мы отправились с Блейком снимать видео. То, где он без рубашки вошел в Грин Хиллз Молл.

Нана Бетси прижимает ладонь к лицу.

– Ох, как жаль, что ты не отговорил его от этой затеи. Господи всемогущий!

– Поверьте, я пытался. Я умирал от стыда, снимая его на камеру. Какое же это было облегчение, когда охранник в конце концов вышвырнул нас после того, как мы зашли в «Нордстром».

– И Блейк спросил охранника, как же он сможет купить рубашку, если ему не разрешают зайти туда, где их продают?

– Что-то вроде того. И все же мы оказались на улице, а когда подошли к машине, я спросил: «Блейк, чувак, а тебе не стыдно?». А он взглянул на меня так, будто я спятил, и ответил: «Ты когда-нибудь думал плохо о том, кто специально заставил тебя рассмеяться?». Я немного подумал и ответил, что нет. И он продолжил: «Гордость слишком переоценена. Люди вполне могут обойтись без нее. Я знаю, потому что сам так живу. Но люди не могут жить без смеха. Я с радостью отдам гордость за смех, потому что гордость ничего не стоит, а смех бесценен».

Нана Бетси снова задумчиво смотрит на озеро, слегка качая головой. Она пару раз кашляет и вытирает нос.

– Он часто говорил мне эти слова. Но лишь первую часть. Блейк рассказывал тебе о своем детстве?

– Совсем немного. Судя по всему, ему было неприятно об этом говорить. И я понял, что ему несладко пришлось.

Нана Бетси допивает свою шипучку, убирает пустую банку в холодильник и достает новую. На лице у нее выражение какой-то застарелой боли.

– Митци была сумасбродным ребенком. Она наша младшая дочь, и думаю, когда она родилась, мы уже немного устали и не могли проявлять необходимую строгость, поэтому она делала все что хотела. Она забеременела Блейком в шестнадцать лет. Отцом мог оказаться любой из пяти ее приятелей, и всем им было уже за тридцать. Она выбрала парня с самым симпатичным трейлером и с самой приличной машиной и убедила его, что Блейк от него.

– Значит, Блейк так и не узнал, кто его настоящий отец?

– Нет. И все возможные претенденты на отцовство были ужасны.

– Господи…

– И вот они, – Нана Бетси изобразила в воздухе кавычки, – растили Блейка. А именно усаживали на целый день перед телевизором в одном-единственном грязном подгузнике, а сами тусовались и баловались наркотиками. Иногда они разрешали мне забрать его на денек, и я купала его, кормила вкусной едой и пыталась научить разговаривать, читать и всему тому, о чем он понятия не имел.

– Вы когда-нибудь звонили…

– В социальную службу? Господи, конечно. Шерифу? Много раз. Но разговор идет о сельском захолустье с ограниченными возможностями. Поэтому всем было наплевать.

– Простите. Продолжайте.

– И вот все так и тянулось, пока Блейку не исполнилось восемь. Они постоянно бросали его одного. Он не ходил в школу. Приятели Митци отвешивали ему тумаки. И наконец я решилась. Я приехала и забрала его без разрешения. Я подумала, если шериф и служба опеки не могут защитить Блейка от Митци, они не смогут и защитить Митци от того, чтобы я защищала Блейка.

Ее слова пробуждают во мне новые воспоминания.

– Я вспомнил еще один момент, когда Блейк что-то изменил во мне, – задумчиво говорю я. – Мы сидели в моей комнате, сейчас уже не помню, чем мы тогда занимались. В дверь постучала мама, чтобы о чем-то меня спросить, и я ужасно разозлился… мне стыдно рассказывать вам об этом, потому что так я выгляжу самым ужасным сыном на свете.

– Я не осуждаю тебя. Ты же сказал, что Блейк научил тебя справляться с собственной уязвимостью.

– Да. Ну вот, я взбесился, а когда мама ушла, Блейк спросил: «Почему ты так гадко поступаешь с мамой?». А я ответил: «Ты все равно не понимаешь, чувак». И тогда он сказал: «Да, не понимаю, потому что если бы у меня была такая мама, я никогда бы с ней так себя не вел. Ты и понятия не имеешь, как тебе повезло, но я-то знаю». Вот так это было. И мне стало очень стыдно, что я так поступил с мамой в его присутствии.