Его смех… Я никогда не слышала, чтобы он смеялся. Это был низкий, грудной, искренний звук, от которого становилось тепло внутри, даже на ледяном ветру.

Промокшие до нитки, мы ввалились обратно в дом. Слава растопил камин, принёс мне сухие носки и свой огромный тёплый халат. Мы сидели на полу перед огнём, грея окоченевшие руки, и молчание наше было таким уютным и умиротворённым.

— Знаешь, — сказал он вдруг, глядя на потрескивающий огонь в камине. — Твой атриум… Он, пожалуй, мог бы стать неплохим рекреационным местом для отдыхающих. Если добавить там раздвижную крышу.

Я удивлённо посмотрела на него. На его профиль, освещённый пламенем. На мокрые волосы, упавшие на лоб.

— Правда? — прошептала я, не зная, как реагировать на это.

— Правда, — он повернулся ко мне, доказывая всю серьёзность сказанных им слов. — И ещё кое-что. Ты, когда смеёшься… у тебя смех, как… как свет в том самом атриуме. Непредсказуемый и обволакивающий всё вокруг.

Гордеев дотронулся до моей щеки своими тёплыми, слегка грубыми пальцами. Но этот жест был таким нежным, что у меня перехватило дыхание. Мы смотрели друг на друга, и мир сузился до треска поленьев и его тёмных, зачаровывающих глаз.

Он наклонился ближе к моему лицу. И я не отстранилась.

Наши губы встретились. И этот поцелуй не был стремительным. Он был медленным, вопрошающим, как будто мы оба проверяли, реально ли всё то, что сейчас происходило между нами.

Вячеслав пах снегом, дымом и чем-то неуловимо родным, чем я не могла надышаться.

И когда мы, наконец, отдалились друг от друга, я тихо прошептала, боясь услышать сожаление в его голосе:

— Так… что насчёт хаоса? До сих пор считаешь, что я источник его, и не боишься стать частью этого?

— Пока что, — он прижал мой лоб к своему, продолжая свою реплику и широко улыбаясь при этом, — но теперь он меня не пугает и более того, кажется довольно эффективной стратегией.

Глава 6

Тишина, последовавшая за его словами, была сладкой, как мёд, нежно окутывая нас своим действием. Треск поленьев в камине отбивал ритм бьющихся в унисон сердец.

Гордеев всё ещё держал мой лоб прижатым к своему, и это ощущение близости, этой немой точки соприкосновения было волнующе-интимным.

— Эффективной стратегией для чего? — спросила я шёпотом, боясь спугнуть хрупкое, зарождающееся «что-то», витавшее в воздухе между нами.

— Для выживания, — так же тихо ответил он, и его пальцы мягко скользнули с моей щеки и запутались в длинных волосах. — Оказывается, в строго очерченных жизненных рамках можно запросто задохнуться. Иногда нужен… свежий воздух. Даже если он приходит в образе снежной бури и соблазнительной девушки в красном боди.

Я фыркнула, вспомнив, в каком виде и состоянии заявилась к нему на порог, и тут же попыталась быстро сменить тему.

— Я же говорила, что ты архитектурный вандал, — прошептала в ответ, но в голосе не было и тени прежнего вызова. — Ты не видишь душу в мелких деталях и…

— А ты не видишь, что со мной делаешь, — парировал он, и его губы снова коснулись моих, на этот раз жёстче, увереннее, как будто проверяя, не была ли первая близость случайностью.

Поцелуй углубился, потеряв первоначальную осторожность. В нём было всё: накопившееся за дни напряжение, гнев, который таял, как снег под лучами яркого солнца, и дикое, пугающее любопытство друг к другу.

Его руки обвили мою талию, притягивая ближе, а мои пальцы вцепились в мягкую ткань его свитера, ощущая под ней твёрдые мышцы спины. Я тонула в этом поцелуе, в его вкусе и не могла насытиться всем между нами происходящим.

Мы разомкнули губы, чтобы перевести дух, но не отпускали друг друга, снова соприкасаясь лбами.

— Правила, — выдохнула я, глядя в его тёмные, теперь совершенно непроницаемые для посторонних, но такие ясные для меня в этот миг глаза. — Они всё ещё в силе? Пункт 4… события прошлой ночи запрещены к обсуждению.

Слава усмехнулся, и это было самое прекрасное, что я видела за все дни нашего знакомства. Настоящая, неприкрытая улыбка, от которой на скулах появились морщинки, а глаза сузились.

— Регламент утрачивает силу в 23:59 31 декабря, — провозгласил он, и в его тоне снова зазвучали знакомые начальственные нотки, но теперь они казались лишь игрой. — По случаю праздника. Временное перемирие.

— А сейчас? — я провела кончиком пальца по его нижней губе.

— Сейчас… — он перехватил мою руку и прижал ладонь к своей груди, где сердце билось так же часто, как и моё собственное. — Сейчас мы нарушаем все возможные пункты. Осознанно и добровольно. Идём. Нам нужно хоть как-то отметить Новый год. Даже если мы единственные гости на этом празднике.

* * *

На кухне мы действовали молча, в слаженном, новом ритме. Гордеев достал припрятанную где-то хорошую коллекционную бутылку, не то дешёвое игристое, что вдохновило меня на безумный поступок. Я нашла остатки сыра, фрукты, нарезала хлеб. Без споров, без сарказма. Иногда наши пальцы встречались, и это касание проходило электрическим зарядом по всему телу и заставляло испытывать трепет.

Мы вернулись к камину, устроившись на толстом ковре прямо перед огнём. Слава налил выпивку в хрустальные фужеры.

— За что пьём? — спросила я, поднимая свой.

Он задумался, глядя на искрящуюся золотом жидкость.

— За непредсказуемость, — сказал мужчина, наконец, и наши взгляды встретились поверх бокалов. — За метель, которая валит столбы. За архитекторов, которые ломятся в дом ночью. За хаос, который… оказывается, имеет свой вкус.

Я опустила свой взгляд, вновь краснея перед ним, но не удержалась от ответной улыбки.

— А ты? — спросил он, отставив бокал. — За что бы выпила ты?

Я посмотрела на его лицо, освещённое пламенем. На этого незнакомого человека, который вдруг за считанные часы стал для меня особенным. Хотя, возможно, это произошло намного раньше. И я просто не понимала этого.

— За то, чтобы таблицы Excel иногда давали сбой, — сказала я искренне. — И в них появлялись… неучтённые переменные.

Гордеев рассмеялся, и снова этот звук наполнил комнату теплом, проникая глубоко в мою душу.

— «Неучтённая переменная»… это про тебя?

— А ты как думаешь, босс?

Он не ответил. Вместо этого взял мою руку, переплёл свои пальцы с моими и просто сидел так, глядя на огонь. И это молчание было красноречивее любых слов. В нём не было неловкости. Было принятие. Удивительное, трепетное принятие присутствия другого человека в своём личном, строго охраняемом пространстве.

— Расскажи что-нибудь, — попросил он вдруг. — То, чего нет в твоём личном деле.

— Зачем? — удивилась я.

— Чтобы уравновесить хаос фактами, — улыбнулся Слава. — Я всё ещё нуждаюсь в структуре, Вика.

— Ладно. В детстве я мечтала не быть архитектором, а рисовать комиксы про супергероиню, которая строит дома одним взмахом руки. А ты?

Он покачал головой, усмехаясь.

— Скучно. Я мечтал оптимизировать процесс доставки газет в нашем районе. Составил график и схему. Заработал на этом первые деньги.

— Невероятно! — фыркнула я. — Ты родился с диаграммой Ганта в голове.

— А ты с акварелью в душе. Это наше проклятие и наше преимущество.

Далее разговор между нами тёк легко и непринуждённо. Мы говорили о книгах (оказалось, он втайне любит старые детективы), о музыке (у него был безупречный вкус в джазе), о глупых страхах (он боялся высоты, пока не начал сам проектировать небоскрёбы, а я панически не переносила тишину — отсюда моя любовь к шумным, живым пространствам).

Время летело незаметно. Бутылка постепенно опустела. За окном метель не утихала, зато внутри было так спокойно и умиротворённо.

— Скоро двенадцать, — заметил Вячеслав, взглянув на часы на каминной полке.

— У нас нет телевизора, чтобы не пропустить бой курантов.

— У нас есть кое-что получше, — он встал и подошёл к большому панорамному окну. — Иди сюда.