* * *

Ровно в 11:05 я вошла в кабинет Гордеева. Он сидел за столом, Антон стоял перед ним, закрывая папку.

— … в общем, по смете всё, Вячеслав Игоревич. Я всё перепроверю.

— Хорошо. Соловьёва, проходите. Антон, вы свободны.

Антон кивнул мне и вышел. Я подошла к столу и положила на него папку.

— Документы по командировке, — сказала я громко, на случай, если мужчина стоял за дверью, подслушивая нас. — И спасибо за часы.

— Это инвестиция в эффективность, — так же громко ответил Гордеев.

Когда шаги Антона затихли, он тихо добавил:

— Они тебе идут. Не забывай про «Травиату» завтра. И не опаздывай.

Я кивнула и взялась за край папки, собираясь уйти, но мои пальцы слишком долго задержались на гладком картоне. Он это заметил.

— Что-то ещё? — спросил босс взволнованно.

В его глазах уже плескалось то, от чего у меня слабели колени.

— Нет, Вячеслав Игоревич, — сделала шаг назад, отступая к выходу.

Гордеев смотрел на меня поверх монитора, и я видела, как на его скулах заходили желваки.

Развернувшись к нему спиной, я уже почти дошла до двери, когда услышала, как скрипнуло кресло. Резко. Слишком резко для человека, который никогда не терял контроль.

— Соловьёва.

Я замерла, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле.

— Закрой дверь.

Это было не просьбой. Я потянула ручку на себя, замок предательски лязгнул. Щелчок, и мы отрезаны от коридора, от Антона, от всего офиса и какого-либо благоразумия.

— Повернись.

Я повернулась. Он стоял в полуметре — слишком близко для субординации и слишком далеко для того, чтобы я не сошла с ума от желания сократить это расстояние.

— Я не могу больше, — сказал Слава хрипло, будто через силу. — Я думал, справлюсь. Что это пройдёт, если вести себя строго, видеть тебя только по делу. Но когда ты входишь в эту дверь… я забываю, зачем мы здесь.

— Вячеслав Игоревич…

— Слава, — перебил он меня. — Пожалуйста.

И это слово ударило сильнее всего. Он никогда не просил меня о чём-либо.

Гордеев шагнул ко мне навстречу, и я вжалась спиной в дверь. Его ладонь легла на гладкую поверхность у моего виска — тяжёлая, горячая, чуть заметно дрожащая.

— Три недели, — его голос резко стих до шёпота. — Три недели я просыпаюсь и думаю: сегодня точно смогу смотреть на тебя, как на сотрудницу. И каждый раз проваливаюсь в этом.

— Я тоже, — выдохнула в ответ. — Каждое утро обещаю себе не смотреть в твою сторону. А потом ты входишь в офис, и я забываю, как зовут клиента.

Он коротко, почти испуганно улыбнулся. Так улыбаются, когда узнают, что чувство взаимно.

— Слава…

Гордеев наклонился, и его лоб коснулся моего. Глаза закрыты, дыхание сбито.

— Повтори ещё раз.

— Слава.

Мужчина выдохнул длинно, судорожно и жадно впился в мои губы. Без подготовки, без нежности, тем голодом, который копился за каждым случайным касанием в лифте, за каждым «до завтра» у моей двери. Я вцепилась в его пиджак, притягивая Гордеева ближе, чувствуя, как он вздрагивает от моего прикосновения. Крупный, властный, но сейчас такой уязвимый, что у меня сжимается сердце.

Слава оторвался на секунду, провёл губами по моей скуле, к виску, к мочке уха.

— Я не знаю, что с этим делать, — прошептал он чуть слышно. — Я никогда… Ещё никто не заставлял меня терять голову. Я не умею это контролировать. И это пугает с каждым наступившим днём.

Я провела ладонью по его щеке, чувствуя, как колется щетина. Он прикрыл глаза, будто это прикосновение — единственное, что держит его на земле.

— Не надо контролировать, — сказала я тихо. — Не со мной.

Гордеев смотрел на меня долго, практически не дыша. А потом его руки легли на мою талию, сжали, притянули вплотную, и он уткнулся лицом в мои волосы — тяжело, доверчиво и отчаянно.

Мы стояли так, наверное, целую вечность. Где-то за дверью звонили телефоны, и гудел принтер. А здесь, в тишине кабинета, пахло только им, тем, кого я боялась. А теперь не могу представить свою жизнь без его голоса по утрам.

— Мне нужно работать, — сказал он в мои волосы, но не разомкнул рук.

Мужчина отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Провёл большим пальцем по моей нижней губе, осторожно, почти невесомо.

Я смотрела, как расширяются его зрачки, и думала, что готова прожить с ним всю свою жизнь.

— Завтра в семь. Никаких опозданий, — напомнил снова о встрече.

— А если я опоздаю? — спросила лукаво, чувствуя, как губы расплываются в улыбке.

— Тогда весь второй акт я буду сидеть и придумывать предлог, чтобы задержать тебя после оперы. — Он тоже улыбнулся той улыбкой, которую я, кажется, знаю лучше, чем свою. — И поверь, Соловьёва, у меня богатая фантазия.

— Проверим?

Вячеслав усмехнулся и, наконец, отпустил меня. Поправил галстук, одёрнул пиджак, провёл рукой по волосам. И через секунду передо мной снова стоял Гордеев, директор, собранный и спокойный.

— Иди, — сказал он уже привычно строго.

— Спасибо, Вячеслав Игоревич, — сказала я официально, уже взявшись за ручку двери.

— За что, Соловьёва?

— За часы, — ответила ему. И тихо, почти беззвучно добавила: — За то, что не передумали.

Слава чуть заметно наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное.

— Не за что, — так же тихо ответил мужчина. — Спасибо тебе, что всё ещё веришь в наш проект.

После этих слов я вышла в коридор. За стеклянными стенами кипела жизнь. Кто-то нёс кофе, кто-то спорил о контрактах. Часы на запястье тикали ровно и спокойно. Теперь они отсчитывали время, которое мы с ним проводили вместе.

Всего три недели. А я уже не помню, как жила до него раньше.

Наверное, это и есть та самая эффективность, в которую он инвестировал.

Только окупается она не отчётами. А тем, как завтра в темноте театрального зала его рука найдёт мою. И сожмёт осторожно, будто я могу исчезнуть.

Я не исчезну, Слава.

Я только что нашла тебя. И буду бороться, пока наша жизнь не станет одной целой.

* * *

Наш мост держался. Более того, по нему теперь можно было идти, не боясь обрушения. Днём я получила официальное письмо на почту с приглашением в оперу в рамках деловой программы. Скопировано всему отделу. Всё было чисто.

А вечером, дома, разбирая вещи, нашла на дне сумки смятую бумажку. Тот самый «план работ на 72 часа». На обратной стороне почерком Гордеева было написано: «Пункт 73: После успешной сдачи объекта „Офисные будни“ — приступить к проекту „Светская жизнь“. Архитектору подготовить вечернее платье. Прораб обеспечит логистику и… будет стараться не скучать во время арий».

Я рассмеялась, прижимая бумажку к груди. Самый важный проект продолжался. И следующий этап обещал быть не менее сложным и увлекательным, чем предыдущий.

Глава 16

Вечер в опере был испытанием иного рода. Моё чёрное вечернее платье, извлечённое из глубин шкафа, вдруг показалось слишком простым на фоне бархата и бриллиантов в фойе. Я чувствовала себя не архитектором, а актрисой, играющей роль, к которой плохо подготовилась.

Гордеев появился, как всегда, вовремя, бесшумно и властно. В смокинге он был не просто красив. Он был… леденяще-величественен. И когда его взгляд нашёл меня в толпе, в нём не было ни капли той утренней нежности. Только оценивающая деловая острота.

— Виктория Сергеевна, — кивнул мужчина, и его губы едва дрогнули в подобии улыбки. — Вы выглядите… соответствующе обстановке.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как под его взглядом воспламеняется каждый участок тела, прикрытый тканью платья. — А вы… выглядите как человек, который владеет этим залом.

— Я владею билетами в третий ряд. Этого пока достаточно, — произнёс он, предложив мне руку.

Его прикосновение через тонкую ткань перчатки было прохладным и твёрдым.

Мы прошли в зал. Рядом, как и планировалось, оказалась супружеская пара потенциальных инвесторов: Владимир Петрович, солидный мужчина с умными глазами, и его жена Алла Леонидовна, женщина, чья любовь к искусству читалась в каждом её жесте.