Одетые словно с распродажи, безвкусные и судя по всему всю свою жизнь прорывающиеся только на жалости к себе. Потому что к ним вряд ли можно испытывать что-то больше. Уверен и мой сердобольный папаша так же… Пожалел просто. Ну не мог он променять маму на вот это. Не мог, сука!

У моей матери есть вкус, есть стержень, есть достоинство. А это что?

Даже описывать не берусь.

— Дочка! Что такое?! Что случилось?! — тут же кидается к нам вторая, поднимаясь по лестнице бурными шагами. Она меня ещё сильнее вымораживает. Как вспоминаю слёзы на мамином лице, так и хочется закопать её под мамиными кустовыми розами в саду.

А тем временем её «прелестная» дочурка продолжает утыкаться в меня, словно в жилетку, зажав мою кофту в кулаки, чёрт бы её побрал. Сдаст? Как пить дать, сдаст…

От горшка два вершка, блин. Но бесит так, что меня потряхивает с ней рядом.

Все механизмы внутри стопорятся. Я не припомню момента, когда был настолько зол на кого-то. Когда так сильно пылал яростью к кому-то…

— Что случилось?! Никита??? — удивленно таращится на меня старший хомяк, когда наконец появляется из-за угла. Я их так теперь и называю. С тех пор, как отец сообщил мне их грёбанную фамилию. Ненавижу. — Ты здесь? Я и не знала…

Звучит так, словно меня уже списали со счетов. Как круто она придумала. Не знала она… Замечательно.

— А где мне быть? Это мой дом как бы… — отталкиваю от себя девчонку за плечи.

Мама предупреждала, что скоро меня здесь жаловать не будут. Но намекала на то, чтобы слушался отца. Отца, который теперь для меня враг номер три, блин. Ну а первые два… Прямо передо мной сейчас. И я уже объявил военные действия. Пан или пропал. Посмотрим, кто кого.

— Конечно твой, — соглашается женщина. — Никто и не спорит. И я не хотела тебя задеть…

— Я не задет, поверьте. Разве что кофту бы теперь отряхнуть, — отмахиваюсь как от грязи, пока мелкая рассматривает меня со своего ракурса. То есть, из подмышки.

— Дочка, что случилось, а? Ты так закричала… На тебе лица нет, — тут же приобнимает её мамаша, пока та смотрит на меня своими блядскими невинными зелёными омутами и не моргает. Меня уже тошнит от её внешнего вида. Пипец она на мать похожа. Мой личный триггер в квадрате.

— Я… Я там паука просто увидела… Не важно. Можно мне другую комнату? — пискляво просит, вжимаясь в неё, словно ей десять лет, блин.

— Можно, конечно… Большой что ли паук был? Ты же никогда не боялась… — удивляется она.

— Да нет… Не такой уж большой, — пиздит напуганно, и я, если честно, удивлён. В Божий одуван играть собралась? Ну надо же, блядь, сколько эмоций на лице. И всё в себе давит, сука. Терпеть не могу, когда притворяются. А паук, кстати, большой.

Естественно, большой. Здоровенный американский чёрный тарантул. Самка. Десять сантиметров. Я специально для неё выбирал. Чтобы побольше волосков было, и она обосралась от страха.

— Никита… Господи, извини… Вы познакомьтесь нормально, — тут же звучит из уст моей нелюбимой мачехи. Или кто она там мне? Хер проссыт… Для меня так вообще просто шкура.

— Да знакомы уже, — насмехаюсь я, глядя на сеструху. — Преклонил бы колено, да артрит замучил…

Блонди косится на меня, а её мамашка качает головой. Нет у меня никакого, нахрен, артрита. Мне с ними стоять-то рядом тошно. Две пигалицы, сука… позарившиеся на чужое.

— Ну если мы закончили… Я хочу пожрать пойти, — отрезаю напоследок, обходя их стороной, и она снова окликает меня.

— Никит… Я там привезла ещё остатки шарлотки из дома… В холодильнике лежит.

Стискиваю челюсть и сжимаю кулаки. Удивлён, что зубы не скрипят. В такой ситуации — не лишнее.

Я скорее грязь во дворе пожру, чем твою шарлотку, дура.

— Ага… — иду вниз и прокашливаюсь от тугого кома, застрявшего в горле. Меня всего на части разрывает. С отцом очень долго ругались. Крайне долго. Я бы даже сказал, что в итоге мы пришли к тому, что я должен вести себя «нормально», только потому что мама сказала, чтобы не жестил сильно…

Но отец. Честно, я его начинаю ненавидеть… Семейство пустослова.

Нахер создавал семью, если потом её так просто разрушил? Ублюдок…

Никогда бы не поступил, как он. Предатель хренов. Он не только маму унизил этим, но и меня тоже.

Спускаюсь вниз, беру банку энергетика из холодильника и сажусь за стол, достав телефон из кармана, увидев значок нового уведомление на экране.

«Встретимся, Ник? Приезжай… Мамы и Кости нет дома», — сообщение от Киры. У меня с ней сейчас всё в подвешенном состоянии. Хотя я напряжен и мне был пар сбросить, но, сука… Её братец Костя как бельмо на глазу. Он меня настолько бесит, что даже задница Киры не способна решить эту проблему…

И пока я думаю об этом, полностью поглощённый разными эмоциями, меня снова накрывает волна злости, потому что вниз спускается эта бесячая малолетка… Да, у нас разница год. Но мне похер. Она всё равно для меня малолетка. Я по ней вижу, что она из себя представляет. Сто процентов зубрила, ботан и сраная целка.

Взгляд такой, вроде и невинный, а вроде и с гонором. Уверен, что надо сковырнуть эту коросту и оттуда такой гной пойдёт, что все охуеют.

Как бы вытравить эту семейку отсюда поскорее…?

Мама всегда говорила, что я лучше отца. Она всегда убеждала меня, что моя грубость и негатив — становление характера. Но сейчас вот я уверен, что это просто перманентное состояние моей души с того самого момента, как отец променял нас на дырку.

Сижу, не поднимая взгляда, когда она достаёт сок из холодильник и стакан, наливая себе, словно у себя дома. Пизда с ушами. Хозяйничает ещё… Даже не спросила, можно ли. Хотя я бы в любом случае ответил, что нельзя.

Потому что это мой дом, а они тут временные приживалы.

— Никита… — произносит ласково, что у меня аж все внутренности стягивает в узел, и по телу бежит ток. Вот же…

— Ник, — перебиваю, не глядя.

— Ник… Слушай, мы теперь жить вместе должны… И я предлагаю сразу же обозначить, что я не планирую тебе мешать и так далее. У меня своя жизнь, у тебя — своя. Отца я у тебя забирать не стану…

Я вдруг начинаю неистово ржать и всё же поднимаю на неё свой взгляд. Хоть и полный презрения, а ещё негодования. Потому что она совсем уже охренела говорить мне такое.

— Слышь, хомяк, блин… Ты чё о себе возомнила, нахер? Отца она забирать не станет. Учти, что здесь ты в гостях, и никогда своей для меня не станешь. Ты и твоя мамаша. Так что пей наш сок, жри нашу еду, спи на нашей кровати, но имей в виду, что за каждую тронутую вещь в этом доме потом придётся расплачиваться кровью, дорогуша, — отодвигаю стул со скрипом, нервно встав с него и заставив её вздрогнуть, а потом прохожу мимо и задеваю её стакан рукой, нарочно опрокинув тот на пол, и она отлетает в сторону, чтобы не попало на её белоснежные носки. — Упс…

— Да ты… Ты…

Жду, когда психичку прорвёт, и она вылезет из панциря, но пока вижу только как щёки хомяка раздуваются от гнева, словно она семки внутрь запихала.

— Всё в порядке? — появляется из ниоткуда её мать, разбавляя эту гнетущую взрывную атмосферу. У кого-то чуть жопа не лопнула от напряга. И мне её ничуть не жаль. Пусть отвечает за всё, раз ещё и осмелилась сунуться ко мне с разговорами об отце.

— Да, просто у кого-то руки трясутся… Мелочи, — ухмыляюсь я, обходя мелкую стороной, и двигаюсь к выходу, пока та молчит. Не хочу оставаться здесь с ними ни на секунду. Меня и без того всего колошматит. Не знаю, чем заслужил такой расклад. Где разгневал и кого?

Только чёткое ощущение нарастающего пиздеца не покидает мой разум. Мне кажется, масштабы катастрофы куда больше, чем я думаю. Уже появились червоточины на сердце, а это хреново. Очень хреново.

Мог бы — раздавил. Жаль, что мне не позволят так сразу…

Но превратить её жизнь в ад я вполне в состоянии.

И сделаю это сразу, как представится долбанная возможность…

Евгения Хомова