Я взял телефон, набрал номер.

— Выкупи мне кинотеатр. Зал. На ближайший сеанс. Только не скучное говно, что-нибудь клёвое. Я еду в «Мираж».

— Понял, Дава. Свидание решил устроить?

— Позже. — отрезал я и сбросил.

Я говорил коротко, как всегда. Без объяснений. Они у меня в голове, не для публики.

Прокатилась бы сейчас по венам правда, которую я держу внутри — обожгло бы. Я-то знаю, что она здесь не просто так. Не потому что тянет. Не потому что симпатия. Не потому что я интересный.

Работа.

Трогает ли мои фибры души эта правда? Нет. Или я лгу? Пока не решил.

Она вонзила зубы в задание, и делает вид, что не глотает кровь.

Хочет быть тихой тенью.

Завоевать доверие.Пробраться в мою жизнь, разложить её по полочкам, а потом — вонзить нож, но «по закону».

Только она, сука, не учла одного.

Я не тот, кого можно приручить.

Я волк, который улыбается, пока считает, где лучше вцепиться.

Мы подъехали к «Миражу». Я припарковался прямо у входа, где все видят, кто приехал. Я всегда был на виду — но никто не знал, что за мной стоит.

— Пошли.

Она вышла молча. Не задала ни одного вопроса. Не потому, что доверяет, а потому, что держит лицо. Профессионалка.

Но глаза... Они предали. Взгляд у неё был тревожный, неуверенный.

Я обошёл машину и протянул ей руку.

И она взяла.

Вот в этом и кайф. Когда даже хищница вынуждена подыграть.

Только пальцы у неё ледяные. И напряжение в теле, как у зверя перед прыжком.

— У тебя слишком красивые глаза в этом свете фонарей, — сказал я, не спеша, глядя ей в лицо.

Она чуть вздрогнула. Лёгкий, едва заметный жест. Отвела взгляд.

А внутри у меня щелкнуло.

Вот так и пойдет.

Она сама не заметит, как начнет верить. Как запутается.

Как перепутает правду с ложью, а ложь — с желанием.

Я присяду ей на уши так, что потом даже признание в любви покажется для неё естественным ходом событий.

Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

Я не тороплюсь.

Всё будет по плану.

Посмотришь, птичка. Посмотришь, кого и как ты решила ловить. Только теперь — ловушка твоя. И ты в ней.

Я шёл рядом с ней, медленно, уверенно, и наблюдал, как она держится. Прямая спина. Голову не опускает. Взгляд хмурый, но собранный. Ее выучка выдает не только профессию — а школу, систему, структуру.

Умная. Сильная. Но ещё не знает, с кем имеет дело.

А может, знает — и всё равно идёт ва-банк.

Глупо. Очень глупо.

Люди, которые пытались водить меня за нос… те, кто думал, что могут быть умнее, тоньше, хитрее — всегда жалели об этом. Всегда.

Не потому что я злопамятный.

Потому что я закон там, где закон не работает. Я приучен думать наперёд. Видеть ходы раньше, чем они начнутся.

Они сначала строят игру, думая, что я не замечу. А потом, когда приходит расплата, стоят с глазами, полными удивления — как так получилось? Почему теперь они лежат, а не я?

Так всегда было и будет. Слишком много народу недооценивало меня.

Но я не в долгах. Я не оставляю без ответа.

Эта рыжая тоже скоро поймёт.

Что ходить рядом со мной, пытаясь врать и улыбаться — дорого стоит. Очень дорого.

И я не мщу. Я просто ставлю все на свои места.

А для нее, возможно, это место — у меня в голове и в постели, а не в прокуратуре.

И если придётся выбивать ее из той структуры, я это сделаю. Красиво. Мягко. А трахать буду жестко.

Чтобы сама просила пощады — или понимания.

Потому что я никогда не проигрываю.

Ни в игре. Ни в жизни. Ни с такими, как она.

Эльвира

Когда мы вошли в зал, я была уверена, что он будет продолжать давление. Ухмылки, фразы с двойным смыслом, игры на грани флирта и допроса.

Я уже настраивалась на очередной бой, но Давид… неожиданно изменился.

Он прошел чуть вперед, поздоровался с администратором кинотеатра, получил ключ от отдельного зала — выкупленного только для нас — и жестом пригласил меня следом.

Внутри было тихо, полумрак. Мягкие кресла, большой экран, приглушенный свет. Он не сел вплотную. Не дышал мне в ухо.

Он просто опустился рядом, положил между нами коробку с попкорном и — это стало самым странным — достал плед и легко накрыл им мои плечи. Без слов. Без взглядов.

Я почти не дышала.

Что это сейчас было? Забота? Или психологический крючок?

Всё, что он делает, не бывает просто так.

Мы молча смотрели фильм. Картина была, на удивление, чувственной. История о двух людях, которые не могли быть вместе, но продолжали искать друг друга через года, через расстояние, через судьбу.

Где-то на двадцатой минуте я вдруг поймала себя на том, что… расслабилась.

Не полностью, но частично.

Плед был тёплым. Попкорн — хрустящим. Звук — обволакивающим.

И тогда я поняла, что он знал, что именно такой фильм снимет с меня броню. Хоть немного. Хоть на полсантиметра.

Он смотрел его не ради сюжета. Он наблюдал меня. И это было самое страшное.

Когда экран погас, и включился свет, я сидела молча.

Он первым нарушил тишину.

— Фильм неплох. Но знаешь… я не верю в любовь.

Я повернулась к нему, подняв бровь.

— Почему?

Он откинулся назад, сцепил пальцы на груди. Голос стал чуть глуше, как будто он не рассказывает, а вспоминает.

— Однажды девушка мне изменила. Тогда я был другой. Мягче, может. Доверчивее. И знаешь, это не предательство больно. Это… момент, когда ты впервые ощущаешь, что тебя можно выбросить.

Я слушала, затаив дыхание. Он говорил не напоказ. Он говорил впервые честно, или делал очень искусный вид.

— Потом, — продолжил он, — я искал утешения. В женщинах. В адреналине. Одна из них потом пришла, сказала, что беременна от меня. Но я знал — врет. Это не мой.

Я замерла.

Сердце ударилось в грудь так, что стало трудно дышать.

Я знала, о ком он говорит.

Алла.

Мой племянник.

— И почему ты считаешь, что это не твой? — спросила я осторожно. Слишком осторожно.

Он обернулся ко мне. В его глазах — спокойствие. Уверенность. Никакого сомнения.

— Знаю.

Короткий, отрезанный ответ. Без доказательств. Без эмоций.

Он сказал это так, как будто Бог ему лично нашептал правду.

Во мне всё сжалось. Ноги стали ватными. В горле — ком. Хотелось заорать: "а ты сделал тест? ты хотя бы посмотрел в глаза этому ребенку?!"

Но я сглотнула и промолчала.

Слишком рано. Ещё нельзя.

Он всё ещё смотрел на меня. Словно ждал реакции.

Я натянуто улыбнулась. И быстро опустила глаза.

— Тяжело такое переживать.

Он ничего не ответил.

А я сидела, ощущая, как на дне живота рождается новая, опасная эмоция. Уже не только гнев. Уже не только долг.

Это было лично.

И тогда он неожиданно наклонился ближе. Голос — почти шепот.

— А ты… ты когда-нибудь любила так, чтобы потерять себя?

Я посмотрела на него. Медленно. Прямо в глаза. И впервые поняла — этот человек ломает, не касаясь.

И в этот момент экран кинотеатра снова включился — заставка пошла сама по себе. Мы оба отвлеклись, но напряжение не исчезло.

Это была только первая сцена в нашем настоящем фильме.

И дальше будет намного мрачнее.

Я смотрела на него, слышала его голос, этот уверенный тон, это «я знаю» — и впервые в жизни во мне что-то дрогнуло.

Что если… он не врёт?

Что если Алла действительно ошиблась? Что если всё, что я считала безусловной правдой — не больше, чем одна сторона истории?

Сердце сжалось. Меня будто бросило в ледяную воду.

Нет. Нет-нет-нет.

Я не могу позволить себе сомневаться. Не сейчас. Не здесь.

Я отвернулась, глубоко вдохнула и отдернула себя, как бы возвращая с края пропасти.

Ты чё, совсем охренела, Эльвира?

Он сводил тебя в кино на сопливую драму — и всё, растаяла?

Дьявол прикидывается человеком, накрывает пледом, шепчет про любовь — и ты уже взвешиваешь, может, он всё-таки хороший?