Он срывает с меня одежду. Его губы, зубы, язык не ласкают — они заявляют права на меня. Он опускается между моих ног, раздвигает их шире и приникает к клитору. Не для удовольствия. Для вторжения. Его язык требовательный. Пальцы входят в меня — два, без предупреждения, — двигаясь в такт. Это слишком. Слишком открыто, слишком откровенно, слишком… правдиво.

Мое тело...я запуталась сама, где правда, где ложь. Но понимаю, что не могу уже лгать себе. Это Стокгольмский синдром во плоти. Я тянусь сама к его тьме. И отвечаю ему. Спазм пронзает низ живота. Я кричу, запрокидываю голову, забываю про ремни, про всё.

— Вот так, девочка, — его голос хрипит уже у моего уха. Он отрывается, его подбородок блестит. — А сейчас я тебя трахну.

И он входит. Не входит, а вбивается. Заполняет всё. Каждый толчок — как молот, выбивающий правду. Я кричу. Его имя. Что-то ещё. Он отвечает рыком, кусает моё плечо, прижимает так, что у меня перехватывает дыхание. Мы сгораем в этом огне взаимного разрушения.

Тишина после — абсолютная. Только наше тяжёлое дыхание и капли пота. Он лежит на мне, обездвиженный пустотой. Потом медленно поднимается, развязывает ремни. Кожа под ними горячая и воспалённая. Он прикасается к следам губами. Потом опускается ниже и начинает целовать мои ноги, щиколотки. Его поцелуи легки, как пух, и от этого ещё нелепее на фоне того, что только произошло.

Я смотрю на его опущенные плечи, на лицо, с которого наконец спала эта лживая маска. Осталась только усталость. Глубокая, как шрам.

— Ты не играешь эту роль, — мой голос — хриплый шёпот. — Ты и есть тьма.

Он мягко, почти нежно, переворачивает меня на бок. Его взгляд скользит по моим ягодицам, по следам. Он наклоняется и целует одну из ягодиц, и сильно кусает меня.

— Аааааа...Лиам, ты...

— Я, мышонок. Всегда я. И тебя, — говорит он прямо, задувая боль укуса и снова целуя это место, и его голос звучит уже властно, — уже поглотила тьма. До самого конца.

Но в этом нет угрозы. Есть признание. Мы оба в этой тьме. По уши провалились и обратного пути нет. Последняя стена рухнула. Остались только мы — два зверя в одной клетке, знающие о друг друге самое худшее. И от этого связанные намертво.

Мара кладет папку с записями передо мной на стол. Бумаги, распечатки перехваченных сообщений, расшифровка. Ее пальцы не дрожат. В ее глазах — нет страх, нет победного триумфа. Холодная ясность, даже лучше уже, чем у учителя, то есть меня. Выдержка, которой можно позавидовать.

— Вот, — говорит она просто. — Все, что нужно. Свидетель из клана Серых Странников готов говорить. Камеры на том сервисе, где «готовили» мотоцикл, сохранили больше, чем они думали. Анна разговаривала с механиком. Она платила за работу над твоим байком. Тормозная система. Но в тот день… Макс взял его. Потому что он задержался из-за ее же, от Анны, срочного поручения на другом конце территории. Они перепутали. Она убила своего собственного сына, пытаясь убрать тебя, Лиам.

Я не касаюсь папки. Смотрю на нее. На Мару. Не на мою «самку». Не на пешку. На союзника, который оказался умнее, хитрее и бесстрашнее, чем я мог предположить. Она зашла в логово Анны под видом глупой невестки, интересующейся хозяйством, и вынесла оттуда цифровые копии, которые я годами не мог достать.

— Время прошло, — говорю я, и голос звучит чужим даже для меня. Не маской тирана. Не притворной жестокостью. Это голос человека, который слишком долго носил камень на шее и наконец решил его сбросить, даже если это похоронит его под обломками. — Завтра на Совете.

Мара кивает. Один раз. Резко.

— Что мне делать?

— Стоять рядом. Говорить то, что знаешь. Смотреть им в глаза. Не как жертва. Как свидетель. Как…

Я не договариваю. Как моя ровня. Но Мара уже понимает. Она уже давно поняла, почему я так относился. Как готовил себе ту, что будет рядом. Меня не выдержит ни одна женщина, волчица. Никто, кроме это истинной пары. Моя мать была права, ее сон оказался вещим. Но она уже об этом не узнает. А я...Я сделаю то, что должен.

Большой Зал. Запах старого дерева, воска и напряжения. Все старейшины здесь. Анна во главе стола, ее поза — воплощение ледяного величия. Остальные ее приспешники чуть позади, как всегда, тени. Глеб, все еще ненавидящий, но теперь его ненависть разбита, он потерял опору.

Я вхожу не один. Она идет слева от меня, на полшага сзади, как и положено. Но ее шаг четко совпадает с моим. Мы останавливаемся в центре.

— Совет стаи, — начинаю я. Голос не гремит. Он разрезает их жалкое существование. Тихо и безжалостно. — Пятнадцать лет назад умерла моя мать. Официально — от редкой болезни. Потом погиб мой брат. Официально — несчастный случай. Я пришел к вам сегодня, чтобы рассказать о двух убийствах. И одном подставленном бое с моим отцом.

Тишина становится абсолютной. Анна не моргает.

— Лиам, твои фантазии…

— Замолчи, — обрываю я ее, даже не повышая тона. И она замолкает, пораженная не грубостью, а тоном абсолютной, неоспоримой власти. Той, что была во мне всегда, но которую я прятал под маской буйного зверя. — Я шел к этому дню годами. Носил маску безумца, тирана, чтобы вы, — мой взгляд скользит по Анне и ее соратникам, — чтобы вы расслабились. Чтобы вы совершили ошибку. И вот наконец-то, вы ее сделали.

Я киваю Маре. Она делает шаг вперед. Ее голос, уверенный и твердый, льется в гробовой тишине.

— При помощи людей, оставшихся верными памяти истинного Альфы, Кристиана, мы получили доступ к архивам частной клиники, — она говорит четко, глядя прямо на старейшин, а не на Анну. — Анализы крови Элины, матери Лиама, показали следы хронического отравления. Редкого. Импортного. Точно такое же вещество было найдено при обыске в личных покоях Анны. Сегодня утром.

Начинается рокот. Анна бледнеет, ее губы по-прежнему сжаты.

— Что касается смерти Максимилиана… — Мара делает паузу, давая информации осесть в головах присутствующих. — В день гибели он поехал на мотоцикле Лиама. Свой он оставил. Заказ на регулировку тормозной системы для этого конкретного байка поступил от Лупы через подставное лицо. Разговор записан. Вот расшифровка. И вот — видеофрагмент.

Она поднимает планшет. На экране — четкая, хоть и старая запись с камеры наблюдения автосервиса. Лупа, в темных очках, но не скрывающий, уверенный в своей безнаказанности, передает конверт. Губы читаются легко: «Передний тормоз. Чтобы на первом же крутом вираже…»

Рокот перерастает в гул. Глеб вскакивает, его лицо искажено не верой, а ужасом перед открывающейся бездной.

— Это подлог! — кричит он, но в его голосе уже паника.

— Свидетель из клана Серых Странников, которому Лупа обещал территорию за молчание, ждет в соседней комнате, — говорю я, и мой голос накрывает шум. — Он подтвердит переводы денег, встречи, план по устранению меня и последующему разделу земель между Анной и их кланом. Макс стал жертвой их спешки и собственной материнской заботы. Не так ли, мачеха?

Я смотрю на Анну. Маска ледяной королевы треснула, обнажив оскал загнанной волчицы. В ее глазах — ярость, страх и… странное, почти уважение.

— Ты… гаденыш… — выдыхает она. — Все эти годы притворялся…

— Чтобы выжить, — отрезаю я. — Чтобы дождаться этого момента. По законам нашей стаи, за убийство сородича, а тем более — Альфы и его семьи… одно наказание.

Я не произношу слово. Оно и так висит в воздухе. Смерть.

Совет, еще минуту назад колеблющийся, теперь видит лишь настоящие факты. Старейшины, многие из которых были куплены или запуганы Анной, теперь понимают — корабль тонет, и нужно прыгать. Голоса звучат твердо: «По закону!». Мои верные волки, оборотни, которыми я лично командовал, окружает Глеба и Анну.

Я не смотрю на казнь. Я смотрю на Мару. Она стоит, такая прямая, как веточка на ветру, но не гнется, не отворачивается, и бледная, сжав руки. Она приняла эту жестокость как часть цены. Нашей цены.