Сейчас мой мир пахнет кофе, жареным беконом и влажной тряпкой для столов. Обычный день измеряется сменами по восемь часов, чаевыми в жестяной банке из-под печенья и тишиной в крошечной комнатке под крышей, где никто не ждет, что я вернусь домой. Где не прислушиваются к шагам за дверью, не всматриваются в тени между деревьями. Здесь я просто Марла. Официантка с тихим голосом и внимательными глазами, которая знает, что закажут постоянные клиенты, еще не усевшись за столик у окна. Я разношу заказы, улыбаюсь ровно настолько, чтобы не показаться грубой, и чувствую под свитером старый шрам на животе — ровную линию, проведенную как по линейке. Он не болит. Он просто напоминает. От кого и как я сбежала. А вечером, когда кафе пустеет и я мою бокалы, гул мотоцикла за окном заставляет мои пальцы замереть на стекле. Он был хорошим. Макс разбился на своем «Харлее» в ночь после того, как старейшины объявили его Альфой. А когда несколько лет до этого меня выбрали ему в жены, он смеялся тогда, трепал меня по волосам, словно я была не будущей женой, а младшей сестренкой, которой подарили щенка. «Не бойся, Мара, я тебя в обиду не дам». Он и не давал, пока был жив. А потом пришел Лиам. Его младший брат не по крови, а по статусу. Новый, подрастающий Альфа по решению Совета. Мой… новый владелец. Стекло в моей руке блестит под светом неона. Я вижу в нем свое отражение — бледное, размытое. И за ним — другие картины. Лиам, который еще юнец, но уже с глазами хищника, подвесил меня на дереве за подол юбки и привязал к суку, оставив болтаться на высоте двух метров, и ушел, насвистывая. Я висела, пока страх не стал белой пеленой перед глазами из-за вечной боязни высоты. Он вернулся лишь на закате со своими друзьями, посмеялся над моими заплаканным лицом и срезал веревку: «И ты, полукровка, невеста Альфы? Макс, видимо, слепой Но я тебя воспитаю, мышонок.» Взгляд Лиама, голодный, хищный, скользит по мне, когда он запирает меня в чулане: «Ну, давай, покажи, что у тебя под платьем, мышонок», — до сих пор этот хриплый голос у меня в ушах. Я не двигаюсь, застыв перед ним, как мышь перед удавом. Он не бьет, не трогает меня. Просто ждет и не выпускает, час, другой, а его взгляд, холодный и оценивающий, ползет по мне, будто бы раздевая глазами. Я плачу от унижения и бессилия. Он сжимает губы: «Сопливая ты дура, Мара. Макс с тобой сдохнет от скуки». Макс всегда был в ярости от выходок брата. Но Макса быстро не стало. И после его похорон Лиам больше не скрывался. Его взгляд говорил: «Ты моя. Подрасти и не поздоровится». А потом я подружилась с Адамом. Хороший парень, сын лесника, который принес мне ромашки — сорняки с обочины. Он не боялся со мной говорить. А Лиам избил его так, что Адам три недели не мог ходить. И все смотрели на это, опустив глаза. Даже мои родители. Особенно мои родители. Потому что таков закон. Потому что будущий Альфа имеет право на свою собственность. Даже если эта собственность — живая и со своим «Я». Я сбежала в ту ночь, когда мне исполнилось восемнадцать. Под утро, когда даже стражи дремали. Босиком, чтобы не слышно было шагов, с кроссовками на плече, с одним рюкзаком, украденной зарплатой матери и криком отчаяния, застрявшим в горле. Я бежала не в другую стаю. Я бежала в мир, где нет Альф и законов крови. Где можно быть никем. И это было прекрасно. Я оборвала все ниточки. Даже с родителями. Особенно с родителями. Моя мать, человек, с ее потухшими глазами, всегда шептавшая «потерпи». Мой отец, отворачивавшийся, когда Лиам «воспитывал» меня. Я любила их, особенно моего братика Мэттью. И я не могла рисковать, что через них меня найдут. Это было как отрезать часть себя, но это дарило воздух. Свободу. Этот вонючий, прекрасный воздух человеческого города. И вот сейчас я вытираю стойку. Завтрак закончился, пора готовиться к ланчу. Дверь кафе с легким звоном открывается, впуская поток свежего ветерка. Я поднимаю глаза и замираю. Там, на пороге, стоят они. Моя мама. Мой папа. Их лица постарели лет на десять лет, а не на три. Глаза полны такого страха, что у меня сжимается желудок. А за их спиной, перекрывая дверной проем, — высоченная фигура в темной одежде. Солдат. Охранник из стаи. Его тяжелый взгляд сразу находит меня за стойкой, рыкнув что-то родителям, они вместе проходят вперед. Звуки стираются словно кто-то провел ластиком по записи карандашом — шипение кофемашины, музыка из колонок, гул голосов. Я чувствую привкус металла во рту. Это вкус страха. Старого, детского, знакомого. Он нашел меня. Лиам нашел меня. И прислал свой первый сигнал. Моя свобода, такая тихая и уютная, только что закончилась.

Звук возвращается ко мне как обухом по голове. Шипение молока в питчере за моей спиной звучит как змеиное шипение. Музыка — как последняя песня свободы. Реквием по мечте. Я слышу, как моя собственная кровь стучит в висках. Я не двигаюсь. Мои пальцы все еще сжимают влажную тряпку, вода с нее капает на мои кеды ледяными каплями.

— Мара, дочка, — говорит папа. Его голос, знакомый и одновременно чужой, рвет эту тишину. Он не делает шаг вперед, конечно же, между нами натянута преграда: из мыслей, воспоминаний, побега. — Тебе надо собраться. И поехать с нами.

Я отрываю взгляд от безликой фигуры стража за их спиной и смотрю на них. На мамины руки, которые сжимают старую кожаную сумочку так, что костяшки побелели. На папино лицо, который упорно смотрит куда-то мне за плечо, не в силах поднять глаза выше.

— Нет, — говорю я. И мой голос звучит странно спокойно. Это не я. Это кто-то другой говорит от моего имени. Кто-то смелее, сильнее, чем я на самом деле. — Я не пойду. Вы не имеете права. И он тоже.

— Детка, милая… — начинает мама, и ее голос сразу обрывается, превращаясь в сдавленный стон. Она поднимает руку ко рту, хочет заткнуть себе рот. А потом слезы. Они текут по ее щекам беззвучно, смывая с лица все чувства, кроме горя. Она плачет от безнадежности, от стыда, от давней, въевшейся до внутренностей боли. Она не вытирает их.

Мне от ее слез становится плохо. В горле встает ком. Я ненавидела их три года за их слабость. А сейчас вижу, как она съела их изнутри, оставив только эти выцветшие оболочки, эти испуганные глаза.

— Он приказал, — сквозь зубы говорит отец. Кусает собственную губу до крови, маленькая алая точка проступает на сухой коже. — Дал адрес и велел ехать за тобой. Ты знаешь, как он… Он Альфа теперь, Мара. По-настоящему. Совет ему подчиняется. Все подчиняются.

— Я — нет, — шепчу я. Но это уже не уверенность. Это последняя крепость которая крошится под тяжестью их присутствия, под этим молчаливым ужасом, что они принесли с собой в мой маленький, пахнущий кофе мир.

И тогда говорит страж.

Он делает один шаг вперед, обходя родителей, словно это не живые люди, а просто какая-то мебель. Оборотень огромный. Его тень накрывает стойку и меня. В кафе пахнет уже не едой и кофе, а хвоей, морозом и холодной мужской уверенностью — запахом дома, который перестал быть домом.

Он смотрит на меня не с ненавистью. С безразличием. Курьер приехал забрать посылку.

— Тогда, полукровка, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается мое сознание, — твой братик будет на воспитании у Лиама.

Воздух вырывается у меня из легких с тихим стоном. Весь мир переворачивается и уходит из-под ног.

Братик. Мой Мэттью. Ему было пять, когда я сбежала. Рыжий, веснушчатый карапуз, так похожий на папу, с глазами-васильками от мамы. Беззащитный. Уязвимый. Любимый.

— Он… тоже полукровка, — выдыхаю я, и это звучит как детский лепет. — Законы стаи на него не распространяются… Мы живем по человеческим законам.

— Распространяются, — безжалостно отрезает мои мысли страж. — Если он живет на нашей территории. Под нашей защитой. Которую Альфа может отозвать. Или… пересмотреть условия.

Я представляю это. Мой брат в доме Лиама. Того, кто умеет ломать не только кости, но и душу. Который ненавидел меня отчасти и за то, что в моей жилах течет человеческая кровь. Что станет с полукровкой-малышом? С мальчиком, даже если он не церемонился со мной, девочкой?