— Ты всего на год меня старше, — шепчет она с ледяным презрением. — А строишь из себя древнего мудреца. Как будто что-то знаешь или понимаешь. А у самого мозг только в одном месте.

— Это в каком же, мышонок?

— Пошел ты — бросает она в темноту дерзкие слова.

Ее наглость, пробивающаяся сквозь все, снова заводит меня. Я резко притягиваю ее к себе, прижимаю к груди, чувствуя, как все ее тело сопротивляется этому объятию.

— Спи, глупенькая. Завтра еще один день спектакля. Будь паинькой, и, может быть, я разрешу тебе пообщаться с мамой и братом. Ненадолго.

Она замирает. Потом издает короткий смешок прямо мне в грудь.

— Ну, благодетель.

Я закрываю глаза. Ее слова жалят, но в этой боли есть странное удовольствие. Она еще не сломлена. Игра продолжается. И я не знаю, чего хочу больше — окончательно сломать ее, чтобы сделать покорной женой, как предсказывала моя мать, или вечно видеть эту искру борьбы в ее глазах.

Расследование убийства главного старейшины Лупу (Lup по-румынки волк) становится спектаклем, режиссером которого был я сам. Я направляю подозрения, как опытный погонщик — стаю гончих. Следы, «свидетели», метки с чужим запахом на границе — все указывают на клан Серых странников. Стая рычит, жаждет мести, и мне остается лишь возглавить этот праведный гнев.

Но есть и те, кто не гонится за брошенной костью.

Анна, мать Макса. Женщина с глазами цвета зимнего неба и волей, закаленной в интригах двух стай и горниле прежней власти. Она смотрит на меня не как на нового Альфу, а как на узурпатора. Ее сын, ее гордость, лежит в земле, а я стою на его месте с его невестой под руку. Ее подозрения разъедают мою защиту. Но я всегда иду на шаг впереди. Рядом с ней — сын Лупа, Урсу. Молодой, яростный, ослепленный горем. Вместе они опаснее, чем все остальные враги.

Я вижу, как Мара с ужасом начинает понимать глубину интриг в нашей стае. Добро пожаловать домой, малышка. Ее взгляд скользит по Анне, по Урсу, по мне, и в ее глазах читается осознание: это не просто месть и не просто власть. Это что-то большее. И я веду ее в эту пропасть, крепко держа за руку.

Мы должны появляться вместе. Всегда. Демонстрировать единство, новую силу пары. Моя рука на ее талии, ее голова, доверчиво склоненная к моему плечу. На людях я всегда почти нежен. Шепчу ей на ухо что-то, от чего ее уши краснеют от стыда и скрытой ненависти ко мне, и я прикрываю это легким поцелуем в висок.

Каждый наш разговор наедине становится битвой. Яростным сражением, где не бывает победителей.

— Ты играешь с огнем, — шипит она, когда дверь нашей спальни закрывается, отшатываясь от моего прикосновения. — Они не дураки. Анна тебя раскусит.

— Ну пусть только попробует, — я расстегиваю воротник рубашки, чувствуя, как ее страх и ненависть бьются в воздухе, острые, как иглы. — Ты думаешь, я не знаю, что эта змея шепчет Урсу и остальным? Что всегда шептала о моей матери и мне? Что Лиам неадекватен. Что я зверь даже в человеческом обличье. Что я убил старейшину, чтобы укрепить власть. Они ищут доказательства. Пусть ищут.

— Зачем тебе все это? — в ее голосе звучит непонимание, граничащее с отчаянием. — Зачем тебе я в этой игре?

И сейчас я поворачиваюсь к ней, загораживая проход.

— Я презираю твою слабость, полукровка. Твои человеческие слезы, твой страх. — Говорю я это, глядя в ее голубые, полные ненависти глаза. — Но я схожу с ума по тебе с того дня на озере. Помнишь? Тебе было пятнадцать. Ты купалась одна, и солнце светило как в пустыне. Стояла жара. А ты без купальника...Вкусная! Безумие, я просто сошел с ума. Твои мокрые волосы, закушенная губа, гребки твоими нежными ручками. А потом объявили, что ты моя пара. Моя. Но Макс забрал тебя. Они украли тебя у меня.

Молчит, сжала губы. Но связь — эта проклятая, истинная связь пары, которую мы так и не завершили как положено, но которая уже проснулась в общей крови и лжи — работает. Я чувствую не всплеск тепла или нежности. Нет. Я чувствую всплеск ее паники, острую, как нож, когда она врет остальным старейшинам. Чувствую холодную волну ее отвращения, когда я касаюсь ее на людях. И знаю, что она чувствует то же самое. Мою ледяную решимость. Мою ярость, когда на меня смотрит Анна. Наше соучастие становится магическим. Мы являемся сообщниками, связанными невидимой нитью, которая передает друг другу каждый трепет лжи, каждый приступ страха.

Как-то ночью, после особенно изматывающего дня, когда подозрения Анны стали звучать уже слишком громко, я просыпаюсь от ее кошмара. Не от крика. От волны чистого, животного ужаса, которая накатила на меня сквозь сон, заставив сердце биться чаще. Я открываю глаза и вижу, как моя Мара мечется в постели, вся в поту, стискивает зубы.

Я не бужу ее. Не утешаю. Я просто кладу руку ей на спину, между лопаток. Не для успокоения. Чтобы ощутить эту связь полностью. Чтобы через ее кожу, через этот дикий страх, прочувствовать ту правду, которую мы скрывали.

Она вздрагивает и просыпается. Отшатывается от моего прикосновения в полутьме.

— Что ты делаешь?

— Чувствую, — честно отвечаю я. — Твой страх. Мышонок, ты вся трясешься. Ты боишься, что они все поймут.

— А ты нет? — в ее голосе появляется вызов.

— Я боюсь только одного, — говорю я, переворачиваюсь на спину и смотрю в темноту. — Что эта связь сведет нас с ума раньше, чем я доведу начатую месть до конца. Теперь спи. Завтра нам снова нужно будет лгать в унисон. И, мышонок, — добавляю я, уже почти засыпая под остаточные волны ее тревоги, — постарайся не думать о том, как ты разорвала ему глотку. Я чувствую и эти мысли тоже. Они… давят на меня.

Она не отвечает. Но я чувствую, как ее ужас сменяется ледяным, бездонным одиночеством. И это одиночество, странным образом, еще невыносимее. Потому что мы в нем барахтаемся вместе.

Я останавливаю маму в саду, когда она поливает розы — единственное, что ей здесь позволено делать. Ее руки в земле, взгляд печальный. Я сажусь рядом на скамью, вцепившись пальцами в каменный край.

— Мам, расскажи про Анну. Что ты о ней знаешь?

Мама вздрагивает, словно я выстрелила. Ее руки так и замирают, стиснув ручку лейки сильнее.

— Мало что, Маренька. Когда твой отец выбрал меня… человека… в стае все были против. Нас не посвящали в дела. Особенно отец Лиама, Кристиан, его терпеть не мог. — Она говорит тихо, оглядываясь. — Анна появилась… внезапно, из клана Серых странников. После гибели матери Лиама. Пришла с мальчиком — Максом. Он был чуть старше Лиама, но сильнее. Всегда его бил, дрался жестоко. А она… смогла найти подход к Альфе. Стала его женой после смерти матери Лиама. У клана самая большая, самая богатая территория. Многие кланы хотели бы ее отнять.

Она умолкает, снова водя лейкой туда-сюда, будто гипнотизируя себя струйкой воды.

— В одной из таких разборок погиб Кристиан. А потом… разбился Макс.

— Я это помню, мам. Я уже подросла. Но почему… — я перевожу дух. — Почему меня сначала объявили невестой Лиама, а потом вдруг отдали Максу?

Мать ставит лейку, вытирает руки о фартук. Ее лицо становится похоже на застывшую маску печали.

— Нас только ставили в известность, чья ты будешь. Решения принимали старейшины. И Альфа. Причины… они не для наших ушей.

От ее покорности становится тошно. Я хватаю ее за руку, заставляю посмотреть на меня.

— Мама, неужели ты никогда не хотела убежать? От всего этого?

Ее глаза наполняются такой мукой, что я чуть не шарахаюсь от нее.

— Я люблю твоего отца, Мара. И Мэттью… он еще малыш. Пусть в стае как хотят ко мне относятся. Но Лиам сейчас… он защищает. Не было ни одной крупной разборки с другими кланами с тех пор, как он у власти. Его все боятся. В том числе из-за его… репутации. Иногда страх — это единственная надежная крыша над головой, моя девочка.

Я отпускаю ее руку. Крыша. Клетка с железными прутьями, которую она предпочла свободе. Я не могу ее осуждать. Я сама вернулась в эту клетку.