Она морщит лоб, маленькой нежной ладошкой проводит по другой, обдумывает каждый шаг.

— Что нужно?

— Женские места. Сначала кухня. Прачечная. Места, где болтают женщины из клана, подруги Анны. Они тебя пока не боятся. Видят только новую, молодую жену Альфы, полукровку, которая пытается вписаться. Используй это. Слушай. Запоминай. Любые мелочи. О поставках. О визитах чужаков. О том, что говорят про смерть Лупы, когда думают, что их не слышат.

Мара смотрит на меня широко открытыми глазами. Не с ужасом. С оценкой.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Я хочу, чтобы ты собирала информацию для нас. Для нашего выживания. Твоя жизнь привязана к моей прочнее любой цепи. И если я погибну, тебя и твоего брата растерзают в тот же день. Анна этого не простит.

Долгая пауза. Я вижу, как в ее голове крутятся мысли: недоверие, страх, ненависть, а потом осознание. И то самое желание — защитить братика. Оно сильнее всего горит в ее глазах.

— Хорошо, Лиам, — жестко говорит Мара наконец, и в ее голосе звучит уверенность, которую я воспитал и начал уже узнавать. — Я попробую.

Моя Мара приносит первую информацию через два дня. Сидя на той же кровати, уже не так скованно, она тихо рассказывает о разговоре двух поварих, родственниц Лупы. О недовольстве новой системой охраны границ, о каком-то «ночном грузе», который ждали на прошлой неделе, но он так и не пришел. О брошенной фразе: «Лупа сказал, что скоро все вернется на круги своя».

Это, конечно, крохи. Но что-то в этом есть. Она справилась и принесла нужную информацию, пусть и капли.

— Моя умничка, — сказал я искренне, изучая ее лицо. Оно выглядит сосредоточенным, уже таким взрослым. — Мне пригодиться эта информация.

— А что вообще это значит? — спрашивает Мара, и в ее глазах горит не просто интерес, а азарт охотника. Я вижу в ней отблеск ее зверя. Золотистую волчицу, сильную духом, умную. Такую мою!

— Это значит, что они что-то планируют. И что-то или кто-то им помешал. Возможно, мои новые патрули. — Я тянусь за кувшином с водой, и боль вгрызается в меня буквально. Я морщусь.

Мара тут же встает, наливает воды в стакан, подает мне. Просто, без слов.

— Спасибо, — бормочу я, и это слово звучит очень непривычно. Мы смотрим друг на друга. Союзники. Странные, искалеченные, но союзники.

— Ничего себе ты слова какие знаешь! Все еще считаешь меня слабой полукровкой? — спрашивает она вдруг, и в ее голосе звучит вызов.

— Я считаю тебя тем, кто выжил, — отвечаю я честно. — Вопреки всему. А это уже сила. Не их сила, не грубая мощь. Другая. Та, которую они всегда недооценивают. А для меня самая нужная.

Мара отводит взгляд, но я вижу, как ее щеки слегка порозовели. От злости? От чего-то еще?

Мы спорили потом. О деталях, о рисках. Она предлагает быть смелее, я советую осторожность. Голоса не повышаем. Это скорее уже деловой, почти равный спор.

И когда она, разгоряченная спором, встает, чтобы уйти, я не могу удержаться. Я беру ее за руку. Она оборачивается на меня, вся настороженная.

Я поднимаюсь с кровати, игнорируя протестующую боль, и встаю перед ней. Очень близко. Я больше не хочу давить или ломать ее. Я сделал достаточно, чтобы воспитать себе равную. И тогда я наклоняюсь и целую ее. Не так, как всегда — не властно, не жадно, не с желанием подчинить. А мягко. Почти нежно. Как целуют жену, когда она сделала что-то важное. Когда ты ей благодарен. Когда видишь в ней не только собственность, но и… свою равную часть. Половинку.

Она замирает, пораженная переменами во мне, не отвечает, но и не отстраняется больше. Ее губы такие теплые и мягкие под моими.

Я наконец-то отрываюсь, вижу в ее глазах полнейшую растерянность, смешанную с тем же странным пониманием, что растет и во мне.

— Иди, — тихо говорю я, отпуская ее руку. — И будь осторожна.

Мара кивает, не в силах вымолвить ни слова, и выходит.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, чувствуя на губах ее привкус и этой новой, хрупкой, опасной связи. На самом деле любовь страшнее любой схватки. Потому что теперь у меня появляется по-настоящему ценное чувство к ней, которое потерять равносильно тому, как перестать дышать. Раньше я хотел приручить, присвоить да, своими методами, которые не поймет никто. Но я оборотень, волк, Альфа, не знаю как быть ласковым и нежным. Со мной никто не был таким. Даже мама. А сейчас...Ее нежные губы, несмотря на лютую ненависть в душе, будят во мне такие перемены, что я не могу сдержаться и ложусь с глубоким вздохом на кровать. Лучше поспать, чем думать о том, что я делал до этого в угоду власти, клана и своей собственной темной душе, стараясь воспитать себе равную волчицу. Истинную не по выбору, а по праву.

Спектакль заходит слишком далеко. Анна усиливает давление. Ее взгляды на совете — ледяная атмосфера, которая жалит меня, Лиама, ищет между нами брешь. И он… он дает ей то, чего она, кажется, жаждет. Зрелище.

Это происходит на внутреннем дворе. Он выводит Тимофея. Молодой парень из его же личной охраны. Говорят, он проболтался о деталях нападения нашего клана Серебряных Клыков. Нарушил приказ о молчании.

Я стою рядом с Лиамом, как и положено жене, и стараюсь дышать ровно. Это спектакль. Подстава. Тимофей в курсе. Я пытаюсь вбить это себе в голову, пока Тони, с каменным лицом, разматывает плеть.

Первый удар раздается с противным, мокрым щелчком. Тимофей сдерживает стон, но его тело дёргается. Второй. Третий. На его спине проступают багровые полосы. Воздух пахнет пылью, страхом и свежей кровью.

Я смотрю на Лиама. Он неподвижен. Его лицо жесткое, безжалостное. Как он так делает? Как умеет? В его глазах, которые все видят, нет ничего. Ни гнева, ни сожаления. Властная пустота. Холодная, совершенная пустота Альфы, который делает то, что необходимо.

Именно это и пугает больше всего. Где кончается игра? В какой момент маска прирастает к лицу так, что ее уже не отодрать от кожи? Он сейчас карает своего ради нашего прикрытия. Даже, скорее, моего алиби. Но делает это с такой леденящей, натуральной жестокостью, что у меня стынет кровь. Сердце замирает с мыслью, что будет, если действительно предать Лиама. Лучше даже не думать об его тьме.

Я вижу, как вздрагивают даже его верные соратники. Вижу, как на губах Анны появляется довольная улыбка. А в глазах Тимофея, полных слез от боли, я ловлю мимолетную вспышку — не предательства, а понимания. Он знает. Идет на это. Но от этого не легче.

Меня тошнит. Прямо здесь, среди всех, меня физически тошнит от этого цирка, от лжи, от звука ударов и запаха крови.

Ночь. Я не могу уснуть. За веками — кровавые полосы на спине. В ушах — этот звук. Я мечусь по спальне, и ярость поднимается во мне кислотной волной. Лиам входит. Сбрасывает рубашку, пахнет ночным холодом и чем-то металлическим — властью или кровью. Уже неважно.

Он видит мое лицо, сжатые кулаки.

— Успокойся, Мара, — говорит он тихо, без привычных издевок.

— КТО ТЫ? — крик вырывается из меня, рвет горло. Я набрасываюсь на него, бью кулаками по груди, по плечам. Он даже не шатается и не отстраняется. — Кто ты на самом деле?! Тот, кто убивает своих же? Или тот, кто целует меня? Где маска, Лиам? Или ее уже не снять?!

Я бью, пока руки не немеют, рыдая от бессилия. Он молчит. А потом его руки хватают меня. Не для объятий. Для новой войны.

Это не похоже ни на что до этого. Нет расчета. Есть злость. Голая, ответная, вырвавшаяся на свободу. Его губы находят мои в поцелуе, который больше похож на укус. Мы падаем на кровать, и он, не разрывая его, привязывает мои запястья к спинке ремнями. Движения резкие, но уже не грубые.

— Хочешь видеть настоящего? — его шипение обжигает губы. — Смотри же.

Его зубы сжимают мой сосок через ткань — больно, до слез. Его ладонь ложится на горло — не душит, но сжимает властно, напоминая, кто решает, дышу я или нет. Я выгибаюсь, но не отстраняюсь — втягиваюсь в этот вихрь его гнева и своей ярости.