У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стойки, чтобы не упасть, и роняю кружку. Влажная столешница, звон от разбившейся чашки и реальность самого кафе, где меня зовут Марла, где я разношу заказы, где у меня есть своя банка с чаевыми, — плывет перед глазами. Моя свобода — короткий миг сна. Быль и не быль.

Мама рыдает уже громко, прикрывая лицо руками. Отец смотрит на пол, его челюсть ходит ходуном, желваки двигаются от ярости и невозможности что-то исправить.

Страж ждет. Его глаза — темные, звериные — изучают мое лицо, ловят момент, когда последняя надежда погаснет.

— Ну что, невеста Альфы? — спрашивает он. И в его голосе впервые проскальзывает усталое понимание. Он знает ответ. И я знаю.

В моем рту горький привкус поражения. Так оно и должно было закончиться. Птичку вернут в клетку на потеху хозяину. Я отвожу взгляд от него, смотрю на маму. На ее согнутую, трясущуюся спину. На папу, который не может защитить ни ее, ни сына, ни меня. Никого.

Я бросаю тряпку на столешницу, медленно вытираю руки о черный фартук. Этот простой, привычный жест прощания с той, кем я была последние три года.

— Сейчас переоденусь и соберу вещи, — говорю безжизненным голосом. — Минутку.

— Мара, — бросает мне в спину страж. — И давай без глупостей.

Молча киваю и ухожу наверх, туда, где еще тлеет моя придуманная свобода. К той, кем я уже никогда не буду. Потому что выбора у меня не было. А его никогда и не было.

Они приводят ее, как я и приказывал. Без цепей, без синяков — только бледность на лице и эта давящая тишина вокруг нее, будто она принесла с собой морозный воздух из того жалкого человеческого мирка.

Я стою у камина, спиной к огню. Пусть видит меня в свете пламени. Пусть помнит, кто здесь — огонь и кто будет лизать ступни моему маленькому мышонку. В прямом и переносном смысле.

Дверь в кабинет моего отца — мой кабинет теперь — закрывается за ее спиной с глухим щелчком. Она не смотрит на меня сразу. Ее взгляд скользит по стеллажам с книгами, по темному дереву стола, по шкуре медведя на полу. Пытается вспомнить, ищет защиту у призрака. Но Макса больше здесь нет.

— А вот и моя беглянка, — говорю я почти ласково. От этого контраста она вздрагивает и наконец поднимает глаза. Ее голубые глаза как омут. Сейчас зрачки расширены от адреналина. От страха. Хорошо, так проще с ней говорить. — Знаешь, ты изменилась, мышонок.

Она не стала изящной леди. Она стала… острее. Угловатой. В позе — готовность отпрыгнуть, в глазах — сталь, которую я в ней не помнил. Другая. Дикая, горячая, и теперь только моя. Это меня заводит. И бесит, что она непокорно слушает меня, а пытается защититься.

— Как ты меня нашел? — ее голос хриплый, будто она не говорила целыми днями. — И зачем тронул мою семью?

Вопросы задает. Интересно. Она училась держать удар.

— Ты почувствовала себя взрослой, самостоятельной, — отхожу от камина, делаю неторопливый шаг к ней. Она не отступает. Браво. — Надо было тебе напомнить, а то ты забыла, кому принадлежишь.

— Ты мне не хозяин, — выстреливает она. Щеки покрываются пятнами гнева. Живая. И очень жгучая как кайенский перец.

Хищно улыбаюсь и двигаюсь медленно к ней.

— Это мы сейчас исправим, — подхожу к двери, открываю и говорю Тони, моей правой руке в стае, стоящему у двери как тень. — Тони, все готово к ритуалу и свадьбе?

За своей спиной слышу резкий вдох, мышонок в западне. Мышонок волнуется. Сердечко учащенно бьется: тук-тук-тук.

— КАКОЙ ритуал? Какая свадьба? — ее голос срывается на крик. Она делает шаг ко мне, кулаки сжаты. — Я невеста Макса! Он погиб! Все, я больше ничья невеста!

Я медленно поворачиваюсь к ней, давая ей увидеть все — холод в глазах, полное отсутствие сомнений.

— Неужели… это ты так решила, дорогуша? — растягиваю слова, наслаждаясь каждой секундой ее ужаса. — Совет дал мне право на тебя после Макса. Право и долг. И моли всех богов, чтобы оказаться невинной. — Делаю паузу, давая этим словам просочиться в самую глубь, отозваться ледяным эхом. — Иначе тебя и твою семью ждет расплата. Намного хуже, чем ты можешь себе представить.

Я вижу, как эти слова добивают ее. Как ее голубые глаза затуманиваются от осознания всей глубины капкана. Она не просто вернулась в клетку. Ее загнали в самую тесную ее часть. И захлопнули дверь.

— Наденьте на нее красное платье, — обращаюсь к Тони, не сводя с нее взгляда. — Да, то, что я выбрал. Блондинкам идет красный. — Мой взгляд скользит по ее волосам, которые она, видимо, красила — теперь это карамельно-медовый оттенок. По худым плечам, небольшой груди, которая призывно дергается в так ее рваному дыханию. — Маре идет красный. Очень идет.

И тогда она взрывается.

Рука поднимается — быстрый, отчаянный жест. Я вижу уже, что она хочет сделать, читаю удар в напряжении ее плеча. И… позволяю ему случиться.

Шлепок. Резкий, сухой звук, ее нежная ладошка бьет по моей щеке. Больше шума, чем боли. Но это не имеет значения. Имеет значение другое. Она ударила Альфу при свидетелях.

Тишина в кабинете становится невозможной, давящей. Тони замер у двери. Даже огонь в камине будто притих.

Я медленно поворачиваю голову обратно, ощущая легкое жжение на коже. Смотрю на нее. Она стоит, дыша ртом, с ужасом глядя на свою собственную руку, даже не верит, что это она смогла сделать.

Внутри меня все закипает. Злость, старая, как мир, ревность, жажда сломать, подчинить, стереть с ее лица это выражение непокорности. Но снаружи — только лед.

Я медленно поднимаю руку и касаюсь пальцами ее щеки, заправляю непослушный локон за ее прелестное ушко. Она замирает, не дыша.

— Хороший удар, девочка, — говорю я тихо. — Раньше ты так и не решилась бы, да? Всегда была тихой мышкой. Маленькой серой мышкой. А смотри теперь какая ты. Точно достойна быть женой Альфы.

Я вижу, как мои слова ранят глубже, чем любая ответная пощечина. Ее глаза наполняются не только страхом, но и стыдом. И ненавистью.

— Красное платье, Тони, — повторяю я, не отводя от ее лица пальцев, провожу по ее плотно сжатым губам. — Сделайте все сейчас. Ритуал начнется через час.

Потом опускаю руку и отворачиваюсь к камину, давая ей понять, что разговор окончен. Что ее бунт учтен, принят и я его запомню надолго.

— Тони, и наденьте ей трекер. Не хочется по лесу сейчас ловить непослушных мышат, — бросаю через плечо.

И слушаю, как ее уводят. Слушаю ее сдавленное дыхание. Оно звучит музыкой. Музыкой начала наших отношений. Мышонок снова рядом, снова со мной.

Меня переодевают в красное платье. Ткань тяжелая, шелковая, кроваво-красного оттенка. Она обжигает кожу, как и его хищный взгляд. Две женщины из стаи, чужие, с ничего не выражающим взглядом, снимают с меня мою старую футболку и джинсы. Я не сопротивляюсь. Во мне пустота. Но когда в дверь тихо входит мама, что-то внутри меня сжимается. Мне хочется кричать, но голос не слушается.

— Мама, — мой голос звучит хрипло, словно ветка в лесу трещит под ногой. — Мама, я не хочу.

Она не смотрит мне в глаза. Ее пальцы, холодные и дрожащие, берутся за застежку платья. Она помогает мне влезть в эту тряпку, эту униформу невесты-пленницы. Тянет молнию на спине. Шепчет губами, которые почти не двигаются, а я чувствую ее дыхание на своей оголенной шее: — Потерпи, Марушка. Он может быть добрым. Попробуй найти подход. Поговори с ним, приласкай. Ты же красивая теперь, взрослая…

Ледяная волна окатывает меня с головы до ног. Я отшатываюсь от нее, натягивая ткань на плечи, как будто это может защитить. — Мама, ты сошла с ума. Какой добрый? Он отморозок. Он… — слова застревают в горле. Я вижу ее лицо — измученное, сломленное, с той же самой старой, выученной покорностью, что была и три года назад. Ничего не изменилось. Ни в ней. Ни в этом месте.

Меня ведут в зал. Большой, темный, с высокими потолками. Запах старого дерева, воска и… крови. Слабой, приглушенной, но она есть. Здесь уже проводили обряды.