Когда все кончено, и в зале повисает тяжелая, кровавая тишина исполненного правосудия, я обращаюсь к стае.

— Предателей ликвидировали. Но стая ранена. Чтобы исцелиться, ей нужна не одна голова, а две. — Я протягиваю руку Маре. Она, после секундного замешательства, кладет свою ладонь на мою. Ее пальцы холодные, но сильные. — Мара не была просто моей парой по решению Совета. Она была моим союзником в этой борьбе. Моей тенью и моим светом. Без нее правда не увидела бы дня. Сегодня, перед лицом всех вас, я признаю ее. Не как «самку». Как мою жену. Мою равную. Мою советницу и правительницу рядом со мной.

Я поворачиваюсь к ней, заслоняя ее от изумленных взглядов стаи. Гляжу в ее голубые, широко открытые глаза, в которых отражается теперь не ужас и не ненависть, а шок и какая-то новая, трепетная надежда.

— Если ты сможешь...нет, это невозможно, — говорю я тихо, так, чтобы слышала только она, но в мертвой тишине зала слова разносятся шепотом. — Прости меня...за всю жестокость. За боль. За игры, которые я устраивал, чтобы мы оба могли дожить до этого утра. Больше маски мне не нужны. Я даю тебе клятву. Я буду править не над тобой, а с тобой. Эта стая, наш дом… он будет строиться на правде. На нашей правде.

Мара не говорит ничего. Ее глаза наполняются слезами, но она не дает им упасть. Она просто крепче сжимает мою руку. Ее молчание — ответ. Принятие. И обещание.

Я поднимаю нашу сцепленные руки, поворачиваюсь к стае. К своему народу. Впервые за долгие годы я чувствую не тяжесть власти, а ее вес. И понимаю, что теперь он распределен не на одни мои плечи.

— Стая! — мой голос гремит под сводами, чистый и лишенный фальши. — Встречайте свою правительницу!

И в робком, а затем все громче нарастающем рычании одобрения, в улюлюканье верных нам поданных, криках в знак верности, начинается наша новая история. История семьи Дик.

Интриги позади. В стае — непривычный, прочный покой, звонкий, как первый лед. Я наблюдаю за этим со своего крыльца. Вижу, как она, моя Мара, гоняется за своим братишкой Мэттью по лужайке. Ее смех — не тот, редкий и сорвавшийся, что бывал раньше, а настоящий, разносится далеко. Потом она идет к родителям, пьет с ними чай на террасе их скромного дома. Я вижу, как ее мать кладет ей руку на волосы — осторожно, как будто боится спугнуть. Как ее отец что-то говорит, и она улыбается, откидывая голову, снова смеясь.

Во мне что-то щемящее теплеет и тут же замирает. Это их мир. Мир, который я вернул ей. Который мы отвоевали.

Потом она встает, что-то говорит им и идет по тропинке, ведущей к озеру. Знаю эту дорогу. Знаю, куда она идет. Туда, где все началось. Где я впервые ощутил влечение к ней, тягу.

Я выжидаю несколько мгновений, чтобы Мара меня не почуяла, и иду за ней. Бесшумно. По старой привычке. Но теперь не для контроля. Для… предвкушения.

Мара на берегу. Сбрасывает легкое платье, остается в одном белье, снимает, и, оглядывается — я стою за сосной, не заметила, — ступает в воду. Я слежу за каждым движением: как она погружается, как откидывает мокрые волосы, как плывет на спине, глядя в небо.

Вот она. Та самая картина, что врезалась мне в память навсегда. Девочка-стрекоза. Женщина-загадка. Моя.

Тихо, как вор, подбираюсь к груде ее вещей на камне. Беру платье, белье, легкие сандалии. Прячу в кустах. И жду.

Мара выходит из воды, струйки бегут по ее коже, она золотится в косых лучах заходящего солнца. Она проводит ладонями по рукам, отряхивается, тянется к камню… и замирает. Ищет глазами. Обводит взглядом берег. И находит меня.

Я сижу на другом валуне, подперев подбородок кулаком, и смотрю. Прямо смотрю. Она ахает и пытается прикрыться руками — смешно, стыдливо, по-человечески.

— И что такого я там не видел? — спрашиваю я, не двигаясь. Голос звучит лениво-насмешливо.

— Ничего ты не видел, Лиам! — кричит она, но в голосе нет паники. Есть раздражение и… игра. Она вступает снова в мою игру. — Отдай одежду. Сейчас же. Был придурком — им и останешься!

— Не-а, — качаю головой, и губы сами ползут вверх, превращаясь в улыбку хищника. — Всегда мечтал трахнуть тебя именно здесь. На этом берегу.

Она закатывает глаза, но щеки розовеют. Она помнит. Помнит тот день своей юности, когда я увидел ее здесь и понял, что все кончено. Что она моя, даже если будет принадлежать другому.

— Ну уж нет! — выкрикивает она и с разбегу плюхается обратно в воду, уходит на глубину, оставляя лишь круги.

Я медленно, не торопясь, встаю. Начинаю раздеваться. Сначала рубашка, потом скидываю джинсы и белье. Кидаю все на землю.

— Не убежишь, мышонок! — кричу я, и мой голос гулко разносится по воде.

— Да пошел ты, Альфа! — доносится ее ответный крик, и в нем — смех. Настоящий, озорной.

Я вхожу в воду. Озеро холодное, обжигающее, но меня это не останавливает. Два мощных гребка — и я уже рядом. Она отплывает, хихикая, брызгает на меня водой.

— Ну вот, как ты так можешь, — говорит Мара, переставая отплывать, глядя на меня с тем самым выражением, от которого у меня просто каменеет живот и встает кое-что ниже. — То быть нежным и… милым с моими родителями, играть с братом. А то — вот такой полный засранец, который может меня схватить и пристегнуть, привязать.

— Скажи еще, что тебе не нравится!

— Молчи уже, много говоришь, Лиам!

Я подплываю вплотную. Вода поддерживает нас, качает. Мои руки находят ее талию под водой, притягивают. Мара не сопротивляется. Ее кожа скользит под моими пальцами.

— Ну признайся! Ведь ты меня за это и любишь. Ммм, всю мою тьму, девочка, — говорю я, утыкаясь носом у ее ключицы, вдыхая запах озера и ее прекрасного тела. — Да, мышка? Малышка?

Мара не отвечает. Вместо этого ее руки поднимаются, обвивают мою шею. И она сама целует меня. Влажно, яростно, жадно. Ее тело прижимается ко мне, и в этом нет ни капли былого страха или вызова. Есть желание. Простое, истинное, наше.

И в этом поцелуе, в плеске воды вокруг нас, в ее смехе, застрявшем у меня на губах, я понимаю — мы вынырнули. Из тьмы, из лжи, из крови. И дышим теперь одним воздухом. Только нашим.

В наших покоях тихо. За окном — глубокая ночь, и вся стая спит, уверенная в своем завтрашнем дне. Мы правим уже не страхом, а законом. Справедливым, правдивым, но законом, который защищает слабых и карает предателей. Нашим законом.

Его рука лежит у меня на бедре, тяжелая, теплая, привычная. Я чувствую каждую трещинку от шрамов на его пальцах. Он спит? Нет. Его дыхание не ровное. Он ждет.

Я переворачиваюсь к Лиаму, и наши взгляды встречаются в полумраке. Ни слова. Только смеющаяся тишина и вспыхнувшее между нами пламя, которое уже не обжигает, а согревает изнутри.

Мы движемся навстречу друг другу, как два полюса, притяжение которых стало законом вселенной. Наша близость теперь — разговор. Длинный, бесконечный диалог, в котором губы, руки, кожа...говорят больше любых слов.

Лиам смущает меня, и я понимаю его намерение без слов. Мы складываемся, как два зеркальных отражения, в позу, где нет главного или подчиненного. Только взаимность. Только отдача. Его дыхание горячим ветром касается самой сокровенной части меня, а мой мир сужается до вкуса его кожи, соленого и знакомого, до низкого стона, что вырывается у него из груди, когда я принимаю его в себя. Мы доставляем друг другу удовольствие медленно, со знанием дела, растягивая каждое мгновение, наслаждаясь властью, которую даем друг другу.

Он кончает мне в рот с рыком, глухим, звериным, но в нем нет агрессии. Только предельная, мужская искренность. И я следую за ним, вздрагивая, кусая его за бедро, чтобы не закричать слишком громко.

Проходит час. Может, меньше. Я уже почти проваливаюсь в сон, чувствуя, как все кости наполнены теплой тяжестью.

Его рука снова скользит по моему боку. Ладонь, огромная и жадная, обнимает мой живот, притягивая спиной к его горячей груди.