Ночь за ночью пустынная арена превращалась в их секретную лабораторию. Свет софитов над центральным кругом стал для них солнцем в этом искусственном мире, а гул вентиляции — саундтреком к эксперименту.

Они ломали Арину, чтобы собрать заново. Точнее, ломал её Тео. И начинал не с вершины, а с фундамента.

— Выбрось всё, чему тебя учили про «лёгкость», — говорил он, заставляя её делать челночные спринты от борта к борту, отрабатывая резкие старты и такие же резкие хоккейные остановки, с визгом лезвий и градом ледяной крошки. — Ты не фея. Ты атлет. Твоя сила — в ногах. Почему они должны быть слабее, чем у меня?

Арина пыхтела, чувствуя, как горят квадрицепсы, непривычные к такой грубой, взрывной нагрузке. Но странное дело — в этой «неэлегантной» работе таилась особая правда. Когда она снова выходила на свой привычный шаг, тело помнило эту мощь. Шаги становились глубже, толчки — увереннее, а скорость набиралась быстрее.

Он заставлял её делать силовые упражнения прямо на льду: приседания с задержкой в нижней точке, выпады, «пистолетики» на одной ноге у борта. — Баланс — это не магия, это мышечная память, — бубнил он. — Когда ты в прыжке, у тебя нет времени думать. Должны работать рефлексы. А рефлексы строятся вот этой скучной хренью.

Постепенно их тренировки приобрели странный гибридный характер. Арина откатывала кусок своей произвольной программы — изящную дорожку шагов, вращение. А потом Тео вклинивался: — А теперь сделай это с ускорением. Резче. Как будто тебя прессуют у борта и нужно вырваться. И она, скрипя зубами, пыталась вписать в изысканный рисунок хореографии взрывную хоккейную мощь. Сначала получалось коряво и нелепо. Потом начало проступать нечто новое — не грубое, но… уверенное. В её движениях появилась чёткость, почти металлический стержень.

Их общение тоже менялось. Колкие перепалки оставались, но из-под слоя взаимных уколов начала проступать нить уважения — того сорта, которое рождается только в совместной борьбе.

— Опять этот выход с тройного сальхова как у уставшей ламы, — мог бросить Тео, наблюдая за её прыжком. — Ты же можешь резче. Или уже нет?

— Удивительно, что человек, чей стиль катания напоминает грузовой поезд, так тонко разбирается в нюансах, — огрызалась Арина, но в следующей попытке действительно вкладывала в толчок больше силы. — Доволен, машинист?

— Лучше. Теперь почти как электровоз.

Он перестал быть просто «хоккеистом с разбитым коленом», а стал Тео — упрямым, бескомпромиссным, но чертовски наблюдательным тренером-самоучкой. Она для него перестала быть «зажатой фигуристкой», а стала: Ариной — стервозной, невероятно упорной и отчаянно талантливой, даже когда сама в это не верила.

Прогресс был, но его цена стала проявляться всё явственнее. После особенно интенсивной серии прыжков Арина, откатившись к борту, невольно прижала ладонь к правому колену, на мгновение зажмурившись от пронзительной, знакомой боли. Она тут же отдернула руку, сделала вид, что поправляет конёк, и двинулась дальше.

Но Тео уже видел. Он дождался конца подхода, подкатился и остановился перед ней, блокируя путь.

— Что с коленом?

— Ничего. Усталость, — отмахнулась она, пытаясь объехать его. — Не лезь не в своё дело, доктор.

Он не сдвинулся с места. Его взгляд стал жёстким, как лёд под коньками.

— Ты мне врёшь. Я семь лет живу с такой болью, что каждое утро нужно уговаривать ногу согнуться. Я узнаю эту гримасу за километр. Ты трёшь его после каждого второго прыжка.

Арина почувствовала прилив ярости — не столько на него, сколько на собственную слабость, на тело, которое подводило в самый неподходящий момент.

— Это не твоя проблема! — выпалила она. — У меня есть месяц. Месяц! У меня нет времени на больничные и врачей! Я должна работать!

— Если ты сломаешься на моих тренировках, — его голос упал до опасного шёпота, но каждое слово било точно в цель, — это будет на моей совести. И я не готов этого нести. Мне и своего груза хватает.

Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Так что вот тебе ультиматум, принцесса, — продолжил он, не отводя взгляда. — Либо завтра же мы идём к нормальному врачу, не к штатному массажисту, а к тому, кто скажет правду. Либо… Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление, но тут же угасло.

— Либо я сворачиваюсь. Всё. Никаких ночей. Никаких прыжков. Ты возвращаешься к своей элегантной агонии, а я — к своей. Выбирай.

Арина ненавидела его в этот момент. Ненавидела за эту властность, за то, что он снова ставит условия, за то, что врывается в её боль, как в чужую раздевалку. Но сквозь эту ненависть, как лезвие конька сквозь лёд, пробивалось холодное, неоспоримое понимание. Он был прав.

Она не могла позволить себе сломаться. Не сейчас. И он, единственный, кто протянул руку, не дал бы ей этого сделать, даже если для этого придётся её отпустить.

— Чёрт тебя дери, — тихо прошипела она, глядя куда-то мимо него, в тёмную бездну трибун.

— Уже, — сухо парировал он. — И что выбираешь?

Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Потом Арина резко, почти яростно кивнула.

— Врач. Но только твой. Не наш, федеральный. Он всё Людмиле доложит.

Уголок рта Тео дрогнул.

— У меня есть один. Старый, циничный и за всё берёт наличными. Никаких отчётов не будет. Договорились?

Она кивнула снова, на этот раз обречённо. Битва за возвращение только что перешла на новый, куда более опасный рубеж — рубеж, где противником была не только неуверенность, но и хрупкая, предательская плоть. И теперь им предстояло идти туда вместе.

Кабинет спортивного врача Владислава Петровича пах антисептиком, старыми журналами и подспудным страхом. Этот запах Арина помнила слишком хорошо — он витал в воздухе после каждого серьёзного падения, каждой тревожной боли. Владислав Петрович обслуживал и фигуристов, и хоккеистов — универсальный солдат спортивной медицины с вечными синяками под глазами и циничной улыбкой.

Тео привёл её сюда на следующее же утро после ультиматума. Он шёл чуть впереди, здороваясь с медсёстрами кивком, — видно было, что он здесь свой. Арина чувствовала себя перебежчиком на вражеской территории.

— Ну-ка, посмотрим, что ты там себе отколола, золотце, — буркнул Владислав Петрович, усаживая её на кушетку. Его руки, крупные и удивительно нежные, методично прощупывали коленный сустав, сгибали, разгибали, просили напрячь мышцы. Арина стискивала зубы, стараясь не морщиться. — И давно он у тебя так постреливает? Не ври, вижу же.

— Периодически… с прошлого сезона, — неохотно призналась она.

Врач сделал УЗИ, покрутил снимки, пощёлкал ручкой по зубам.

— Вот как, — наконец изрёк он, откидываясь на стул. — Разволновалась наша звёздочка? Ну, новостей у меня для тебя две. Одна хорошая, вторая — для кого как.

Он посмотрел сначала на Арину, потом на Тео, который стоял у стены, скрестив руки, весь внимание.

— Хорошая: разрыва нет. Суставная сумка потерпела, связки потянуты, но целы. Это не та травма, которая ставит крест. При разумном подходе.

Арина едва сдержала вздох облегчения.

— А теперь "для кого как", — продолжил врач, и его взгляд стал строже. — Хрящевая ткань изношена сильнее, чем должна быть в твоём возрасте. Есть признаки начинающегося артроза. Это не от одного падения, это от систематической перегрузки, которую ты, судя по всему, героически игнорировала. Дальше так — и через пару лет будешь ходить, как я, по утрам, с мыслью "о, господи, ещё один день".

В горле у Арины встал ком. Артроз. Это слово звучало как приговор, как медленное, необратимое угасание.

— Что делать? — спросил её голос. Но голос был не её. Это был Тео. Он шагнул вперёд, его поза была не просительной, а требовательной — поза капитана, отвечающего за своего игрока.

Владислав Петрович поднял бровь, оценивая его. — Что делать, Теодор, — сказал он, — это не геройствовать. Уколы курсом, чтобы снять воспаление. Физио — лазер, магниты. И, самое главное, — он ткнул пальцем в воздух, — дозированная нагрузка. Никаких "через не могу". Никаких "надо выжать из себя всё". Ты, — он перевёл взгляд на Арину, — сейчас как гоночная машина с изношенными тормозами. Можешь ещё разогнаться, но вот остановиться или войти в поворот… Он многозначительно развёл руками.