Он видел её глаза, когда она говорила о Минске. Видел тот священный ужас и надежду, которые горят только перед самым важным стартом в жизни. Какой груз он на неё взвалит, сказав: — Кстати, мне через пять дней после твоего выступления нужно решить, уезжаю ли я навсегда?

Он мог сказать ей прямо сейчас. Но это означало бросить камень в хрустально чистый водоём её концентрации. Заставить её думать не только о своих тройных прыжках, но и о его самолёте. Возможно, сломать её.

Или он мог промолчать. Дать ей откатать. Встретить с любым результатом — с медалью или со слезами. И тогда, когда её битва будет позади, уже на чистой, пусть и горькой, территории, сказать ей. И принять её реакцию, какую бы она ни была.

Это был не выбор. Это была развилка, уходящая в туман. Сказать — защитить их возможное будущее, но убить её настоящее. Промолчать — спасти её шанс, но, возможно, навсегда потерять её доверие.

Когда шаги Арины затихли в коридоре, Тео медленно наклонился, поднял папку. Он провёл ладонью по гладкой коже, ощущая под пальцами выпуклый логотип. Потом, с глухим стуком, швырнул её в глубину своего спортивного рюкзака, засунул сверху смятую футболку и резко дёрнул за молнию.

Тишина в маленькой комнате с велотренажёрами была теперь абсолютной, давящей, звонкой. Будто в ней уже прозвучал приговор, которого никто ещё не произнёс вслух.

Снег в Минске был другим. Не рыхлым, московским, а плотным, колким, летящим горизонтально под порывами резкого ветра с равнин. Арина стояла у огромного панорамного окна в своём номере отеля «Виктория», прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрела, как хлопья прилипают к тёмным ветвям голых деревьев в парке. Так близко, и всё же — другая страна. Другой воздух, пахнущий не бензином и пирожками, а кофе, древесным дымом и едва уловимой, чужой сыростью.

Чемодан, распакованный с военной точностью, стоял у кровати. Форма, выглаженная до состояния идеальной складки, висела на плечиках. Коньки, уже наточенные местным мастером, лежали в открытом чехле, лезвия холодно поблёскивали в свете люстры. Всё было готово. Всё, кроме неё самой.

Она чувствовала себя разорванной на атомы. Часть её, та, что была Ариной, фигуристкой, жаждала выйти на этот новый лёд, под чужие прожектора, и доказать. Просто доказать всем — тренеру, судьям, самой себе — что она вернулась. Что больничная койка, сомнения и страх не сломали её, а закалили. Эта часть была сжата в тугой, готовый к взрыву пружинный комок где-то под рёбрами.

Другая часть, просто Арина, девятнадцатилетняя девушка, впервые за долгое время оказавшаяся одна в незнакомом городе, чувствовала себя крошечной и потерянной. Зал для официальных тренировок в «Минск-Арене» поражал своими размерами. Он гулко отдавался эхом от каждого толчка конька, и сотни пустых зрительских кресел смотрели на неё слепыми, чёрными глазницами. Публика завтра будет другой — шумной, пёстрой, говорящей на непонятном языке. А её лёд… её лёд был там, в Москве, где каждая царапина на бортике была знакомой, где Тео…

Мысли о нём были тревожным, тёплым пятном в холодной реальности сборов. Он остался дома. Вернее, в реабилитационном центре «Орбита», где теперь его дни были расписаны по минутам: изометрические упражнения, электростимуляция, плавание в бассейне, где он, стиснув зубы, отрабатывал движения ногой в огромном, негнущемся ортезе. Он ненавидел эту беспомощность. Ненавидел быть прикованным к земле, когда она улетела в небо.

Но их связь теперь жила в экране телефона. Короткие, рубленые сообщения, полные их общего, суховатого юмора.

17:48, она: Приземлились. Снег как будто из стиральной машины. Белый и злой.

17:50, он: Здесь слякоть. Завидую. Ортез сегодня свистел, как чайник. Надоело.

22:15, он: Тренировка?

22:17, она: Закончила. Лёд жёсткий, как твой характер. Нога?

22:19, он: Держится. Не отвалилась пока. Не проиграй этому льду.

08:30, она перед утренней тренировкой: Страшно.

08:31, он: Боишься — значит, уважаешь. Это хорошо. Иди и уважь его по полной.

Он не говорил высоких слов. Не сыпал напутствиями о победе. Он просто был там, на том конце цифровой нити, своим грубоватым, неуклюжим присутствием. Его поддержка была в этой простоте, в этом не проиграй льду. Он напоминал ей, что она боец, а не фарфоровая кукла.

Вечером, после официальной жеребьёвки, где ей выпало кататься в сильной, последней группе, Арина включила телевизор в номере, чтобы заглушить тишину. На одном из спортивных каналов шёл репортаж о хоккее. И вдруг её сердце ёкнуло. На экране мелькнуло знакомое лицо — его агент Сергей, в строгом костюме, улыбающийся, рядом с менеджером какого-то скандинавского клуба. Ведущий за кадром говорил что-то бодрым, деловым тоном.

Она прибавила громкость, но уловила лишь обрывки: …перспективный российский защитник… успешная реабилитация… предварительное соглашение…

Предварительное соглашение? Значит, он всё-таки… Он решил? Почему не сказал?

Она схватила телефон, чтобы написать ему, но пальцы замерли над клавиатурой. Что она спросит? Правда ли, что ты уезжаешь? И что он ответит? Да или Нет? И что изменит этот ответ прямо сейчас, за сутки до её короткой программы?

Она выключила телевизор. Темнота в номере сгустилась, нарушаемая лишь мерцанием уличных фонарей за окном. Чувство было странным — не предательство, не обида. Скорее, ледяная пустота где-то в районе желудка. Как будто почва, на которой она только-только начала уверенно стоять, снова закачалась.

Утром, на официальной утренней тренировке, она пыталась сосредоточиться. Музыка её короткой программы — тревожные, пульсирующие струны современной композиции — звучала из колонок, но казались чуждой. Она сделала каскад, но приземление было жёстким, без лёгкости. Людмила Викторовна, наблюдающая с бортика, нахмурилась, но промолчала. Потом подозвала:

— Голова здесь, Соколова. Всё, что не здесь, — мусор. Выбрось.

Арина кивнула, пытаясь выбросить образ его лица, его возможного отъезда, этот шёпот предательства, которого, возможно, и не было. Но выбросить не получилось.

Перед самым началом соревнований, когда она уже была в гримёрке, нанося последние штрихи макияжа, в дверь постучали. Вошла пресс-атташе сборной, женщина с озабоченным лицом и планшетом в руках.

— Арина, тут небольшая… ситуация, — начала она, стараясь говорить мягко. — В иностранных спортивных пабликах и некоторых агентствах просочилась новость. Про твоего… друга. Тимура Волкова. О предварительном контракте с «Верденом».

Арина почувствовала, как краска медленно отливает от её лица. Зазвучало, как гул в ушах.

— Мы рекомендуем пока не комментировать, если спросят, — продолжила пресс-атташе. — Фокус должен быть на твоём выступлении. Стандартная формула: — Сейчас все мысли только о катании. Понятно?

Арина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Планшет женщины показался ей экраном, на котором уже мерцали заголовки: — Фигуристка и её хоккеист: роман на расстоянии?, — Личная жизнь перед стартом.

Когда она вышла в зону разминки за кулисами, первые вспышки фотоаппаратов ударили ей в глаза. И среди обычных вопросов: — Как настроение?, — На что надеетесь? — один голос, резкий и настойчивый, пробился сквозь общий гул: — Арина! Правда ли, что Тео подписал контракт с зарубежным клубом? Как вы к этому относитесь? Не помешает ли это вашей карьере?

Она застыла на месте, чувствуя, как под макияжем по лицу разливается жар. Взгляд её упал на огромный экран над трибунами, где в цикле показывали фотографии участников. Промелькнуло и его фото — с клюшкой на плече, с суровым, сосредоточенным взглядом.

В этот момент в её наушниках заиграла её музыка. Начался прокат другой фигуристки. Через несколько минут — её выход.

Ей нужно было собрать себя. Всю себя — каждый осколок, каждую дрожащую частицу — и слепить из этого единое, неразрывное целое. Выкинуть мусор. Но как выкинуть то, что уже въелось в самое нутро?