За его спиной кто-то хрипло засмеялся. Арина почувствовала, как по спине пробежала волна жара. Она ненавидела это прозвище. «Балерина на льду». Как будто в её спорте не было грубой силы, сломанных рёбер и выбитых зубов.

Не говоря ни слова, она откатилась к борту, к своему плееру. Через секунду лёд взорвался мощными аккордами. Это была не её лирическая программа. Это был резкий, современный трек с жёстким битом. Ответ. Вызов.

Арина понеслась по льду. Она не ждала, пока они уйдут. Она вписала свои идеальные дуги, свои стремительные шаги прямо в хаос их уборки. Пронеслась между двумя медленно плетущимися хоккеистами, заставив их отпрянуть. Сделала резкий разворот на носке конька, брызги льда летели веером.

Номер 17 — Тео, как окликнул его кто-то — наблюдал, прислонившись к борту. Насмешка не сходила с его лица. Потом он оттолкнулся и плавной, широкой дугой пересёк её траекторию, загородив путь. Он катился задом, лицом к ней, и было ясно — он знает, что делает. Его конёк прошёл в сантиметре от её лезвия.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Арина, чтобы избежать столкновения и не упасть, резко оттолкнулась, сделала два быстрых оборота на месте и, используя набранный импульс, выпрыгнула в двойной аксель. Чисто. Тихо. Приземлилась на идеально прямую ногу, не сдвинувшись ни на миллиметр.

На секунду воцарилась тишина. Даже бит в наушниках казался тише. Тео замер. Насмешка с его лица исчезла, сменившись мгновенным, животным интересом. Он увидел не балерину. Он увидел атлета. Опасного, быстрого, контролирующего своё тело с пугающей точностью.

Этот взгляд обжёг Арину сильнее любой насмешки. Она резко выключила музыку.

— В кабинет к администратору! Оба! Немедленно! — проорала Людмила Викторовна с трибун. Её лицо было багровым.

Кабинет администратора льда, дяди Жени, пах горьким табаком, старой кожей и отчаянием. Он орал, размахивая расписанием, слюнявя уголки бумаги.

— Дети! — Дети садика более воспитанные! Я вас умоляю! Расписание одно на всех! Договаривайтесь!

— Договариваться не о чем, — холодно сказала Арина, не снимая коньков. Они звенели об линолеум. — Есть график. Они его нарушают. Каждый день. Они крошат лёд, после них невозможно кататься.

— А ты думаешь, после твоих пируэтов он как зеркало? — фыркнул Тео. Он сидел, развалившись на стуле, положив ноги в массивных коньках на стол. — Если хочешь кататься одна в тишине — купи себе личный каток. Или стань немного поуспешнее.

— Успех не меряется количеством разбитых носов, — парировала Арина. — Хотя, судя по вашей статистике штрафных минут, для вас это главный критерий.

Тео медленно поднял на неё глаза. В них промелькнуло что-то опасное, острое. Но он лишь ухмыльнулся.

Дядя Женя взмолился. — Слушайте! Я предлагаю сдвинуть время фигуристов на полчаса позже утром…

— Невозможно, — перебила Людмила Викторовна. — У неё восстановительные процедуры, массаж, график как у швейцарских часов.

— Тогда, может, хоккеисты… — Не успел он договорить

— У нас доп. тренировки по конькобежке, — отрезал Тео, и его тон внезапно стал деловым, без намёка на издевку. — Приказ тренера. Без них — на льду мы трупы. Контракт со спонсором это предусматривает.

Дядя Женя поблёк. Он потянулся к папке, вытащил другой лист — свежий, с глянцевым логотипом. — Вот… Да. Новый доп. протокол. Клуб «Варяги»… Их время теперь в приоритете. Из-за… спонсорских вливаний. Фигуристам… придётся подстраиваться под новые реалии.

В комнате повисла тишина. Арина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Подстраиваться. Значит, тренироваться ночью. Значит, ломать единственный отлаженный ритм, который держал её на плаву. Значит, признать, что они здесь — главные.

— Если не устраивает, — тихо, почти жалостливо сказал дядя Женя, — ищите другой лёд.

Другого льда не было. Во всём городе. Это она знала точно.

Людмила Викторовна что-то кричала, хлопала дверью. Арина не слышала. Её взгляд упал на листок, который дядя Женя в панике сунул Тео. Там, в графе «Ответственный за соблюдение графика дополнительных тренировок», было размашисто подписано: «Тео. №17».

Он взял бумагу, поймал её взгляд. И ухмыльнулся. Не злорадная, а какая-то… оценивающая ухмылка. Как будто он только что выиграл не игру, а первый раунд.

Они вышли в коридор. Арина шла быстро, её коньки зловеще стучали по бетону. Он шёл следом, не спеша.

— Значит, так и будем играть в кошки-мышки, балерина? — бросил он ей вдогонку.

Она обернулась на полуслове. В её глазах горел холодный, чистый огонь ненависти. Не раздражения, не злости — именно ненависти. Потому что он был олицетворением всего, что грозило уничтожить последнее, что у неё осталось — её лёд, её порядок, её последний шанс.

— Я тебя уничтожу, — сказала она так тихо, что, казалось, слова застыли в морозном воздухе коридора. — Не на льду. Там ты силён. Я уничтожу твой приоритет. Твой доп. график. Всё. У тебя не останется ничего!

Тео остановился. Ухмылка не сошла с его лица, но в глазах что-то дрогнуло. Не страх. Любопытство. Вызов.

— Жду, — просто сказал он. И повернулся, чтобы уйти. — С большим нетерпением.

Арина смотрела, как его широкая спина в майке с номером 17 скрывается за углом. В ушах стучала злость. В кармане её тренировочных штанов лежал телефон. И первое, что она собиралась сделать, — найти слабое место в этом «спонсорском контракте». Всё можно просчитать. Всё можно взломать. Даже этого грубого, самоуверенного хоккеиста.

Она не знала тогда, что Тео, идя по коридору, мысленно прокручивал её двойной аксель. Чистый, тихий, смертельно опасный прыжок. И думал примерно то же самое. — Интересная мушка попала в паутину. Посмотрим, кто кого.

Тишина на льду была обманчивой. Хотя хоккеистов и след простыл, а ледозащитная машина вылизала поверхность до зеркального блеска, Арина всё ещё слышала эхо. Грохот шайб о стекло. Скрип коньков, вгрызающихся в лёд с грубой силой. И его голос: — Лёд для тех, кто выигрывает.

Она встала в исходную позицию для тройного лутца. Дыхание ровное, пульс спокойный. Мысли были очищены от всего, кроме цифр. Раз: шаг на левую ногу, ребро конька наружу. Два: толчок зубцом правого конька, вращение по часовой стрелке. Три: три оборота в воздухе, приземление на правую ногу, ребро назад-наружу. Это была формула. Идеальная, проверенная тысячами повторов.

Она рванула с места, набрала скорость, оттолкнулась — и в воздухе поняла, что что-то не так. Не хватало высоты. Она судорожно сгруппировалась, сделала три оборота, но приземлилась на две ноги, поскользнулась и едва удержала равновесие. Лёд хрустнул под её коньком, как кость.

— Опять! — крикнула с борта Людмила Викторовна. Её голос звучал устало. — Ты всё считаешь, Арина! Всё просчитываешь! Где чувство? Где лёгкость? Ты не танцевальную программу исполняешь, ты решаешь сложное уравнение!

Слово «танец» болезненно ударило Арину прямо в самое сердце. В парном катании у неё был танец. Была история. Были взгляды, которые они с Максимом бросали друг на друга — сначала постановочные, а потом и настоящие. Было чувство полёта, когда он подбрасывал её, и она на мгновение зависала в воздухе, абсолютно уверенная, что его руки поймают на него можно было положиться. Теперь… у неё остались только формулы. И страх, что в любой момент в этих расчётах может закрасться ошибка. Что тело, привыкшее к чужим рукам, уже не сможет летать самостоятельно.

Она подкатила к борту, отдышалась. В глазах Людмилы Викторовны она прочла не гнев, а жалость. Это было невыносимо.

Пять лет назад. Юниорский чемпионат России:

Лёд сиял под софитами. Четырнадцатилетняя Арина в голубом платье, усыпанном стразами, ловила дыхание перед финальной поддержкой. Рука Максима на её спине была тёплой и уверенной. Он шептал на ухо, перекрывая музыку: — Не бойся. Я тебя не уроню. Никогда.