Людмила Викторовна написала в личку: «Задержана на тренерском совете. Начинай без меня. Будь осторожна. И, Арина… постарайся не ссориться». Последняя фраза звучала как напутствие перед высадкой на вражеский берег.

Из-за двери мужской раздевалки доносился грохот, мат и хохот. Кто-то крикнул: — Ставлю тысячу, что Жирнов уснёт прямо на льду к часу ночи! Кто-то другой огрызнулся: — Да я тебя самого уложу первой же силовой!

Арина прошмыгнула в свою тихую, пустую раздевалку. Тихо переоделась. Белый тренировочный костюм, термобельё. Надела коньки, затянула шнурки так туго, что пальцы на ногах заныли. Это была её броня.

Когда она вышла на лёд, часть хоккеистов уже была там. Пять человек, включая Тео. Они катались без шайб, вполсилы, больше по инерции, чем по делу. Лёд, освещённый лишь половиной софитов, казался бездонным и холодным, как поверхность далёкой планеты.

Администратор дядя Женя, в стёганой телогрейке и с ключами на поясе, вышел к борту.

— Всем доброй ночи, — сонно пробурчал он без тени доброты. — Правила простые: шайб нет. В борта не врезаться — уборщики жалуются. Громко не орать — сторожа спят. Работаете тихо, мирно и культурно. Один скандал — и я этот ночной лёд всем отменяю до конца сезона. Всем понятно? Вопросы?

В ответ — недовольное бурчание и кивки. Арина молча поставила у борта небольшую колонку. Тео, не глядя на неё, начал расставлять по центру льда ярко-оранжевые пластиковые конусы.

Началось странное, молчаливое сосуществование. Арина включила музыку — тревожные, вибрирующие струны современной классики, композитора, которого она одна любила. Звук разлился по пустому пространству. Она начала катать шаги, большие, размашистые дуги по внешнему кругу.

Хоккеисты, в свою очередь, принялись катать «восьмёрки» между конусов, отрабатывая резкие развороты и ускорения. Два мира двигались по своим орбитам, едва не касаясь друг - друга.

Два раза она и молодой, долговязый форвард по кличке «Жираф» почти столкнулись на вираже, но в последний момент оба резко дёрнулись в стороны. Воздух между ними сгущался и дрожал от невысказанных претензий.

Музыка накладывалась на свист лезвий, скрежет резких торможений, тяжёлое дыхание. Получалась дисгармоничная, нервная симфония ночи.

Арина, устав от простых шагов, решила вставить вращение. Она набрала скорость, приготовилась к заходу. И в этот момент «Жираф», пытаясь выполнить особенно резкий разворот вокруг конуса, не справился с длинными ногами. Его конёк зацепился за лёд, и его понесло боком, прямо поперёк её траектории.

Она его не видела. Она уже вошла в подготовку к вращению, мир сузился до точки на льду, до счёта в голове.

Удар был несильным, но неожиданным. Он врезался ей в бок плечом. Она вскрикнула, потеряла равновесие и полетела вниз, в ледяную твердь.

Падение растянулось на долю секунды, и в ней Арина уже ощутила, как неотвратимо приближается удар головой о лёд. Она зажмурилась.

Но удар не пришёл. Вместо этого её резко дёрнули за талию, и она с силой врезалась во что-то твёрдое и тёплое. Воздух вырвался из её лёгких. Она оказалась вдавленной в мощный корпус, обёрнутый тонким слоем термобелья. Грубые, сильные руки, схватившие её, были неумолимы, как тиски.

Она отшатнулась, отдышалась и увидела перед собой Тео. Он держал её, его лицо было всего в паре сантиметров от её. В его глазах не было насмешки. Была холодная концентрация. Он медленно разжал руки, выпустив её, как будто боялся, что она рассыплется на мелкие песчинки.

— Ты в порядке? — его голос был низким, без эмоций.

Адина не ответила. Боль вспыхнула в правом колене — тем самым, на которое она приземлилась в неловком положении. Она резко повернулась к «Жирафу», который уже поднялся, виновато потирая лоб.

— Ты что, слепой?! — вырвалось у неё, голос дрожал от адреналина и боли. — Здесь не хоккейная коробка, чтобы метаться, как слон в посудной лавке! Ты мог меня…

— Он виноват, — перебил её Тео. Стоял, скрестив руки, смотря на неё сверху вниз. — Но ты сама каталась так, будто одна во всей вселенной. Летая в облаках и ничего не видя . На общем льду — это роскошь.

Арина вспыхнула. — Этот лёд для работы! Для точности! А не для ваших силовых манёвров!

— Работа? — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Да, я видел. Твоя работа — падать на ровном месте, потому что заход кривой.

Она остолбенела. — Что?

Он не стал объяснять. Вместо этого он коньком провёл на льду чёткую, короткую линию.

— Ты делаешь так, — он проехал по своей воображаемой траектории, резко перенеся вес с одной ноги на другую слишком рано. — А надо вот так. Он повторил движение, но сдержаннее, с более плавным переходом.

Это было настолько неожиданно, настолько… профессионально, что Арина на секунду потеряла дар речи. Он, этот грубый хоккеист, видел её техническую ошибку. И, что ещё хуже, он был прав. Она знала об этой привычке, но тренер всегда боролась с ней на уровне «больше чувства, меньше механики». А он показал чистую механику.

— Ты ничего не понимаешь в фигурном катании, — выдавила она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Понимаю в коньках и в физике, — парировал он. — А твои прыжки — это чистая физика. Неблагодарная.

Он развернулся и покатил к своим, бросив на ходу: — Жираф, двадцать пять кругов на скорость. За невнимательность.

Арина осталась одна посреди льда. Музыка уже отыграла. Тишина давила на уши. Она посмотрела на ту линию, которую он провёл коньком. Проклиная его в душе, она медленно подкатила к тому месту.

И повторила заход. Сначала так, как делала всегда. Перенос веса — раз, толчок — два… Она мысленно увидела, как снова потеряет равновесие.

Остановилась. Вдохнула. И попробовала «его» вариант. Более сдержанный перенос, более устойчивая опора…

Она прыгнула. Не тройной, просто двойной тулуп, для проверки. Приземлилась. Чисто. Уверенно. Без той шаткости, которая преследовала её последние недели.

Она замерла, слушая ровный скрежет своих коньков на льду. В груди бушевала странная смесь из унижения, злости и… невольного уважения. Он увидел. За секунду. То, над чем она безуспешно билась месяцами.

Когда прозвучал свисток дяди Жени, означающий конец сессии, Арина ушла с льда одной из первых. Но не домой. Она ждала, пока стихнут шаги в коридоре, и снова вышла на пустую, теперь уже совсем тёмную арену. Включила один прожектор.

И снова попробовала «его» заход. И снова прыжок получился чище, выше. Она повторила раз, другой, вгоняя движение в мышечную память.

— Чёрт с тобой, Тео… — прошептала она в ледяную тишину, и её голос прозвучал почти как признание.Признание его правоты.

И в этот момент, на очередном приземлении, колено, то самое, в которое она получила удар, ответило резкой, колющей болью. Не поверхностной, а глубокой, изнутри, будто кто-то вонзил туда раскалённую иглу.

Арина застыла, схватившись за колено. Лицо исказила гримаса. Боль постепенно отступила, оставив после себя ноющую тяжесть.

— Всё нормально, — сказала она себе вслух. — Просто ушиб. Пройдёт. Все когда нибудь проходит.

Она собрала вещи, выключила свет и вышла в коридор, стараясь идти ровно. Но тело выдавало её травму. На ровном полу она слегка прихрамывала, щадя правую ногу.

В дальнем конце коридора, у выхода, стоял Тео, закуривая электронную сигарету. Он видел, как она вышла. Видел её напряжённую спину. И видел эту едва заметную хромоту.

Он ничего не сказал. Не двинулся с места. Только смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Потом медленно выдохнул облако пара, и во взгляде, обычно таком насмешливом или холодном, промелькнула тень чего-то похожего на понимание. Он знал этот язык боли. Слишком хорошо знал.

В тишине ночного дворца щёлкнул замок. И осталось только эхо — от её шагов и от его молчаливого наблюдения.