Этого не может быть!

Стоял в ущелье, отвесные скалы уходили куда-то в небо, облака были низко, и вроде бы должно быть сумрачно. Но вокруг все сверкало, искрилось, переливалось золотом. Золотой песок был везде. Я стоял на нем, утопая по щиколотку в золотой охре. Золотая пыль водопадом сыпалась со скал — водопадами, широкими потоками, мелкими ручейками, тонкими струйками. Над дном ущелья стояла пыльная взвесь — золотая. Этого просто не может быть! Ветра должны выдуть здесь все, вылизать камни, вычистить каждую щель, каждую трещину в скалах. Но верь — не верь, а я видел это своими глазами. Смотрел на золотые потоки и думал, что глаза врут.

— Утонуть можно, — сказал человек, удержавший меня от падения.

Хотел оглянуться, но услышал:

— Не оглядывайся. Не пришло время. Если увидишь, пути назад не будет. А это… Возьми, сколько унесешь. Но не больше, чем нужно.

— Там — Беловодье? — спросил я, кивнув на самый широкий поток золотой пыли, настоящий водопад.

— Беловодье — там, где твоему сердцу спокойно, где ты чувствуешь, что ты дома. А это — просто золото, — ответил человек за спиной. — Бери, сколько тебе нужно. Но — не больше.

Я достал мешочек с кусочками сала для Волчка, но подумал, что еда сейчас куда важнее, чем золото. Даже не для себя, Волчок где-то здесь, прибежит, наверняка голодный. Поэтому просто подставил ладонь под струйку золотой пыли и просто насыпал в карман. Не столько как конкретно золото, сколько как доказательство. Чтобы было, что показать, когда выйду к людям. Если выйду…

Свет пропал, в ущелье заполз туман, густой, по концентрации похожий на кисель. Он скрыл все.

Пальцы, державшие мое плечо, разжались. Я оглянулся — никого. Надо уходить. Место плохое. Но хорошо помнил дневник Ядринцева и его карту. Сейчас если ошибусь с направлением, то выйду где-нибудь в Китае, в районе Кашгара, хотя по сути должен оказаться где-то в Рудном Алтае. Но те несчастные попали в Китай. Кто его знает, какие здесь могут быть шутки с пространством и временем? Место странное.

Прощупал руками скалу за спиной. Нет даже намека на выход из копей. Ущипнул себя за руку. Не сплю, боль чувствую.

Туман скрыл ущелье полностью. Присел, загреб ладонью с земли все, что мог. Поднес к глазам. Мелкие камешки, сухая трава, сор и песок — обычный. Но золото мерцало на коже, золотая пыль прилипла к ладони, забилась меж пальцами.

Надо выбираться. Туман — самое большое испытание для путника, ищущего дорогу. Особенно, когда нет компаса, нет ориентира. Я бы предпочел вернуться через трещину в скале и дальше, по дну пропасти и наверх, в штольню. Даже без света было бы проще, на мой взгляд, выбраться.

Понадеялся на свое чувство направления. В лесу, в горах. Когда начинаешь блудить, только это и спасает. Но только в том случае, когда взгляд не замылился, когда мозг отмечает мелочи, цепляется за знакомые ориентиры. А здесь и отмечать нечего, сплошная, белесая пелена — стеной. Свет как бы есть, но в густом тумане он не имеет источника, он как бы везде и льется отовсюду. Единственное, что верно в такой ситуации, это направление вниз, и направление вверх.

И я осторожно, ощупывая каждый выступ, полез вверх. Скала была не отвесной, трещины, камни, пучки травы, редкий кустарник — все это помогало лезть. Сапоги снимать не стал, хотя несколько раз пожалел, что на мне не спортивная обувь с мягкой подошвой. Несколько раз оступался и съезжал вниз, больно царапая живот. Простая рубаха-косоворотка порвалась в нескольких местах, брюки на коленях повисли лохмотьями. Но я упрямо лез вверх и благодарил Бога за то, что здесь горы невысокие. В районе Белухи было бы куда сложнее выбраться. Или в районе Сайлюгема — там ущелья совсем дикие.

Отдыхал несколько раз. Сало пригодилось. Почувствовав голод, съел несколько кусочков и запил водой из фляги — буквально пару глотков. Заодно похвалил себя за предусмотрительность: прицепил флягу к поясу, когда только собирались идти на рудник, буквально автоматически. Многолетняя привычка.

Солнце появилось внезапно. Я рухнул на пологом склоне и минут пять лежал, отдыхая. Потом встал на ноги, посмотрел вниз. Подо мной ущелье, залитое туманом, как молоком. Но окрестности теперь просматриваются.

Передо мной, как на ладони, карта, нарисованная Ядринцевым со слов заблудившихся староверов. Все ориентиры.

Гора с двумя вершинами — вот она, напротив, на другой стороне ущелья. Справа от нее — мохнатая гора, как ее отметил Ядринцев. Кстати, она почти так же и называется — гора Лохматая, что на старых картах, что на тех, которые держал в руках в своей прошлой жизни. Действительно, гора справа настолько заросла лесом, что скальных выступов не видно в принципе.

Я пошел уже спокойно, по пологому склону вверх. Надо осмотреться. Если не выйду к Чарышу, мне придется несладко.

Вершина горы была похожа на человеческую голову с закрытыми глазами. Надо же, а я думал, что это очередная легенда. Похожие природные скульптуры часто встречаются в Латинской Америке, но чтобы на Алтае? Хотя, слухи ходили. Кто-то видел, но повторить путь не мог. Возле костра во время ночевок в горах такие истории часто можно услышать.

Солнце ощутимо клонится на запад. На западе у нас степь. Мне в противоположную сторону, на восток. Там — Потеряевский рудник и поселок.

Спуск был проще, чем подъем, но приходилось обходить деревья. Кедры огромные, в три обхвата. Подлесок местами непролазный. Один раз замер, увидев змею. Гадюка лежала на камне, нагретом за день. На меня не обратила внимания, стекла тонкой черной струйкой куда-то в сторону. Со змеями вообще нельзя никогда дергаться, паниковать и суетиться, и ни одного резкого движения. Змеям по большому счету наплевать на человека — слишком большой объект, чтобы охотиться. Обычно змеи жалят только когда защищаются, принимая человеческий страх за агрессию.

Казалось, что иду прямо, но прямой путь не самый короткий, как говорят альпинисты. Через пару часов устроил привал. Пожевал сала, сделал пару глотков из фляжки, хотя хотелось припасть к горлышку и выпить все — большими, жадными глотками.

Темнело. Но как ни странно, именно темнота помогла определиться с направлением. Внизу, не так уж и далеко от того места, где я стоял, загорелись костры. Виднелись движущиеся точки света, это точно меня ищут. Вряд ли Рукавишников успокоится, пока не найдет внука.

Я сложил руки рупором и крикнул:

— Волчок! — сам не знаю зачем, наверное на удачу.

Лай, громкий и, главное, недалекий, обрадовал. Буквально камень с души свалился, я даже не представлял, насколько, оказывается, был напряжен.

Минут через пять, я даже не понял, откуда, ко мне выскочил Волчок. Ткнулся носом в живот и заскулил, одновременно от счастья и, как мне показалось, от обиды.

— Волчок, нашел, бродяга! Молодец, молодец, мальчик! — я гладил его, прижимал к груди его большую лохматую голову. Нащупал остатки сала, протянул ему. Он слизал кусочки шершавым языком, продолжая крутиться вокруг меня.

Ухватил его за ошейник и скомандовал:

— Домой. Веди, Волчок.

Он бежал уверенно, прекрасно ориентируясь в темноте. Иногда останавливался и вдруг менял направление. Пару раз рычал на невидимого в темноте зверя.

К кострам вышли довольно скоро.

Подножие горы и местность возле поселка напоминала муравейник. Старатели, казаки — видимо, из Чарышского подошла обещанная сотня. Я прошел мимо людей, обошел несколько костров и остановился неподалеку от конторского дома. Рукавишников и Зверев стояли ко мне спиной, в руках карбидные лампы. С ними несколько человек с факелами.

— Иван Васильевич, сейчас ночью лезть в копи бессмысленно, — говорил Зверев. — Весь день искали, и без результата. С утра снова начнем поиски.

— Да что ты такое говоришь⁈ Что мы с утра найдем? Хладное тело⁈ — гремел бас Рукавишникова. — А вдруг он там блудит по старым выработкам, помощи нашей ждет⁈ Да ты думаешь, я усну⁈ Так глупо все получилось, так бессмысленно, — и он вздохнул.