Кто же такой на самом деле, Федька Волчок?

До Барнаула добрались без приключений. Признаться, я уже подустал от них. Событий за прошедшие два дня случилось столько, что подумать, по большому счету, было некогда.

В дороге Зверев не умолкал. Рассказывал о городе, затрагивал научные темы, и просто задавал вопросы энциклопедического характера. Я не сразу сообразил, что Дмитрий Иванович меня, как бы ненавязчиво, в ключе беседы, тестирует. Или, если говорить языком девятнадцатого века, экзаменует.

Вообще со словами нужно обращаться осторожнее. Пару раз, отвечая Звереву, употребил термины, которые в этом времени еще не появились. Но выкрутился, благо, возраст удобный. Сослался на то, что где-то слышал эти чудные слова, а где — не помню.

Мостов через Обь еще не было, ни старого, ни естественно, нового моста. Старый мост будет построен в 1915–1916 годах.

Мы подъехали к переправе со стороны Гоньбы. Сойдет лед, пойдут паромы, а пока Антип смело пустился по льду.

— Не боись, барин! — воскликнул он, снова вызвав неудовольствие Зверева. — Лед еще крепкий, вон, гляньте, сколько народу едет!

— Антип, еще раз повторяю, не называй меня барином, — попросил Дмитрий Иванович, скривившись, как от зубной боли.

— Хорошо, барин! — весело отозвался извозчик. — Больше не буду!

Я рассмеялся, подумав: «Святая простота», а Зверев вздохнул и только рукой махнул.

— Как об стену горох, — произнес он, поворачиваясь ко мне. — Ты как, не устал?

— Да я-то нет, а вот Волчок утомился, — я поднял щенка на колени. — Он подвижный, ему бегать надо.

По пути несколько раз останавливались, и самим ноги размять, и щенка побегать отпускали. Он с удовольствием вывалялся в снегу, полаял на птиц, и сам попытался забраться в сани. Когда я подсадил его, Волчок сразу же юркнул под полог и уснул. Завозился только сейчас, у самого берега Оби.

До города ехали еще с час, уже по темноте добрались до окраин Барнаула.

Фонарей в городе не было, не Европа. Первую электростанцию — ее построит купец Платонов — запустят через пару лет, и тогда центр будет хоть немного, но освещен. Пока же ехали по темным улицам, изредка попадая в пятна света из окон, которые не успели закрыть ставнями.

Мне было бы интересно посмотреть на город, каким он был до пожара. Второго мая семнадцатого года Барнаул выгорит практически полностью. Пожар не затронет только Зайчанскую часть города и Гору. Но «экскурсию» придется отложить до завтра-послезавра.

Семья Зверева жил в съемном доме практически в центре города, на Томской улице, напротив дома Штильке — известного краеведа и просветителя Алтая.

— Т-прррууу! — Антип остановился у высокого, глухого забора. — Приехали, барин!

Зверев рассчитался с извозчиком и, потянув за веревку, висящую на калитке, открыл засов. Он первым вошел во двор.

— Федя, проходи, — приобнял меня за плечи. — Пойдем собаку твою на ночлег устроим. В конюшне тепло, и вода есть. Ему удобно будет, не волнуйся за своего друга.

— Я не волнуюсь, — ответил ему, осматриваясь.

Двор просторный, конюшня, баня, сарай. В конюшне два жеребца орловской породы. Дмитрий Иванович подошел к ним, потрепал гривы, погладил длинные умные морды. Каждого угостил сухарем, которые взял здесь же, в конюшне — в мешке, что висел на крюке, вбитом в стену. Несколько сухарей бросил Волчку.

Прошли к дому.

Жена Зверева — Мария Федоровна, ждала нас в просторных сенях, с керосиновой лампой в руках. Я таких женщин встречал в своей прошлой жизни — одновременно и масло масляное, и сахар сахарный. Она была стройной, но в то же время пышной, не говорила, а щебетала, не двигалась, а порхала. Радушная, добрая женщина — с ней было уютно просто находиться рядом.

Буквально через пять минут мы уже парились в бане, где были замочены несколько веников — крапивный, березовый и можжевеловый. Я с удовольствием хлестал себя по бокам, щедро плескал на каменку, буквально растворяясь в горячем пару. Выскакивал голышом на улицу и нырял в снег.

После бани сидели за столом и, под жареную картошку с солеными, хрустящими груздями, тихо разговаривали. Тихо потому, что спал Максим, двухгодовалый сын Зверева.

— Это Федор, Маруся, жить он будет пока у нас. Парень спокойный, умный, и крепкий, как я успел заметить. Думаю, хлопот у тебя с ним не будет. Завтра сходите с Федей в библиотеку к Штильке. Пусть Василий Федорович его запишет. И пусть небольшой экзамен устроит, скажи, что я просил. Федя, думаю определить тебя в Реальное училище. Или, ты в гимназии предпочитаешь продолжить учебу?

— А вы что посоветуете? — «дипломатично» ответил вопросом на вопрос.

Хотя внутренне взвыл — снова школа, тем более, при царизме! Что там делать мне, человеку с высшим образованием?

— Конечно, Реальное училище! Но это уже, считай, со следующего года. Хотя, приедет твой дед, может, у него на твое образование другие планы. А Реальное училище у нас отличное, почитай, сто пятьдесят лет уже заведению.

Воистину, дьявол кроется в мелочах: я как-то забыл, что дети в тринадцать лет еще учатся. Чему учиться мне? В правильных местах «ять» ставить? Или, когда надо писать на конце слова твердый знак, а когда — нет?

— Отлично, — ответил я, хотя того энтузиазма, который показал, совсем не испытывал.

Так-то по сути мне в этом училище преподавать впору.

Комната для меня уже была приготовлена. На втором этаже, просторная, площадью квадратов в двадцать. Высокие потолки, плотные шторы на окне, железная кровать с высокой спинкой и никелированными шишечками на ней в качестве украшений. Тут же стол, этажерка с книгами, небольшой комод.

— Думала, сюда твои вещи сложим, а оно вон как вышло. Митя… — она споткнулась и тут же поправилась:

— Дмитрий Иванович, как известие о нападении получил, так тут же и помчался за тобой. Я днем сходила в Пассаж Смирнова, купила пару рубах и брюки. Если большеваты, скажу Фене — это наша помощница. По кухне помогает, по дому. Она подошьет. Или сама подгоню по росту. Ну располагайтесь, Федор Владимирович.

Потрепав меня по волосам, Мария Федоровна вышла. Я скоро буду ненавидеть этот жест. Почему-то почти каждый взрослый человек считает допустимым это. Мне неприятно. Да и волосы длинноваты, подстричь бы.

Когда за женой Зверева закрылась дверь, я подошел к комоду, выдвинул ящик, и сняв с шеи кулон с камнем, сунул его подальше. Сегодня я хочу выспаться. Желательно, без снов.

Сказано — сделано. Сны, конечно, были, но обычные для человека двадцать первого века. Снились улицы, заполненные автомобилями и другим транспортом. Снились горящие рекламные щиты. Снились самолеты, с визгом пролетающие в высоте. Снилось все то, что по сути составляет фон в любом городе две тысячи двадцать пятого года. И я бы в этом сне терялся среди потока машин и не менее плотного потока людей, искал бы себя — и не мог найти. Смотрелся в витрины, но не видел своего отражения. И за всем этим стояла женщина в голубом платье, манила меня к себе, а когда я подходил ближе, она снова оказывалась от меня далеко…

Но проснулся отдохнувшим, не так, как в прошлую ночь, после сна с беглянкой Мрией.

Дмитрий Иванович уже ушел на службу, когда я спустился вниз, за столом сидела только Мария Федоровна. Увидев меня, она улыбнулась и заговорила. Я не вслушивался, говорила он, как я понял, всегда и много, не требуя от «собеседника» участия в разговоре — и на этом спасибо.

Она быстро собрала на стол. Завтрак простой, без изысков — белый хлеб, сливочное масло, вареные яйца. Предложила кашу — гречневую. Но я отказался. А вот запах кофе едва не свел с ума. Однако выпросить кружку своего любимого напитка получилось с трудом. Мария Федоровна была убеждена, что кофе вредно в моем возрасте.

— Что вы, Федор Владимирович, что вы такое говорите? Если бы ячменный или желудевый был, так и быть, налила бы вам, — она даже взмахнула руками от удивления. — Детям кофе нельзя, на сердце плохо влияет.