Я обычно брал яйца, просил налить бидон молока — литра три, не больше, по надобности брал утку или курицу. Мимо рыбаков проходил без покупок, хотя улов иной раз просто поражал. Щуки гигантские просто, я и не знал, что могут вырасти до таких размеров.

— Щука матерая, подходи, покупай! Пасть, что у твоего крокодила, — нахваливал свой улов рыбак.

Один раз просто замер возле пятиметрового сома, чей хвост свешивался с телеги. Сома покупали бойко. Здоровый мужик топором отделял кусок, бросал покупателю в корзину и спрашивал следующего:

— Сколько вам отрубить, хозяюшка?..

Мимо рыбного ряда проходил специально, чтобы воспитывать Волчка. Ему то и дело пытались кинуть подачку, то рыбий хвост, то рыбью голову. Команду «Фу» учили с ним жестко. Хорошая собака не должна брать еду из чужих рук. И когда он понимал, что от него требуется, я уже своей рукой давал ему кусочек мяса или рыбы. Для собачьего лакомства Феня сшила мне специальных холщовый мешочек, чтобы, как она выразилась, «вся одежда чем попало не провонялась».

В один из таких дней я, проходя мимо телег, на которых визжали поросята, кудахтали куры и шипели гуси, вдруг услышал:

— Федя!

Меня окликнули веселым девичьим голосом и, обернувшись, я увидел Настю.

— О, а ты тут как? — спросил я и осмотрел девочку с головы до ног. Она подросла, бархатная жакетка обтягивала уже совсем не плоскую грудь. На попышневших бедрах пестрая, как у цыгански, юбка не доходила до земли, оставляя открытыми лодыжки. На ногах крепкие ботинки — новые. Голова повязана узорчатым платком, толстая пшеничная коса перекинута через плечо. Лента в косе атласная, синяя.

— Смотри! — и девочка, расстегнув пуговицу жакетки, достала цепочку, на которой вместо медальона была монета.

— Твой рубль, говорила же, мониста сделаю, — она улыбнулась. — на память. Ой какой ты хороший вырос! — присела рядом с Волчком и попыталась его погладить.

— Не надо, — я не успел остановить ее, как Волчок тихо зарычал и щелкнул зубами.

Рядом с ладонью, как я понимал своего пса, скорее для порядка. Но этого хватило, чтобы Настя, отдернув руку, вскочила на ноги.

— Продавать что приехали или покупать? — спросил ее исключительно из вежливости.

По большому счету мне не о чем было говорить с Настей. Ребенок — по другому с колокольни моего реального возраста и не скажешь.

— Покупать, — ответила она и покраснела. — Тятя приданое мне готовит. Просватали меня за кузнеца в Хмелевке. Тятя не хотел отдавать, ругался, что мала еще. А я не могу, как гляну на него, такой здоровый, как медведь, а глаза добрые-добрые. Ну и рыдала, пока взамуж не отпустили. А поначалу что он, что оба брата ни в какую. Вот, на Красную горку свадьбу сыграем, — и она так счастливо посмотрела на меня, что я невольно рассмеялся.

— Удачи тебе, Настасья, — пожелал ей.

— Ага, и деток побольше, — тут же добавил подошедший к нам Аким. — Пошли, сорока, отец тебя обыскался.

Они ушли, а я смотрел им вслед и подумал, что вроде бы совсем ничего времени прошло, а такое чувство, что было это давным давно — лес, дерево, несчастная Луиза Померло и возгласы Никифора, остановившего сани.

Вернувшись домой, отправил Волчка на конюшню, занес покупки на кухню, там же отдал Фене сдачу.

— И как у тебя получается так торговаться? — в который раз удивилась Феня. — Ведь маленький, того гляди обманут или обчистят, ан нет, одно удовольствие с такой экономией.

— Попробовал бы кто меня обчистить, с Волчком ко мне и подойти-то близко боятся, — ответил ей.

Стащил со стола чищенную морковку, с хрустом откусил и побежал наверх, в свою комнату. Прикрыл плотно дверь. В ящике комода долго искал вещицу, о которой в ежедневной рутинной суете подзабыл. Наконец, из-под стопки белья выудил цепочку с кулоном. Красный камень сверкнул на солнце, ослепляя. Я подошел к окну и постарался поймать побольше света. Странный камень, отдаленно напоминает красный алмаз. Та же густая алая темнота в глубине камня, та же прозрачная светло-розовая искра сверху — будто нанесенная искусственно.

Сунул украшение (амулет?) в карман и выбежал на лестницу.

— Мария Федоровна, — закричал сверху, — мне очень нужна лупа. У Дмитрия Ивановича есть?

— В кабинете возьми, — ответила Мария Федоровна, — только не засиживайся долго, скоро обедать будем.

Вооружившись лупой, я медленно срисовывал знаки с серебряной пластины, в которую «врос» камень. Старался не упустить ни одного элемента, даже самого мелкого. Закончив, посмотрел на лист. Точная копия. Надел амулет на шею, спрятал под рубахой, застегнув воротник на все пуговицы и спустился вниз.

Сегодня Дмитрий Иванович обедал дома. Со стола уже убрали, чайник грелся под вышитой чайной бабой, чашка с чаем стояла в стороне. Он сидел во главе стола, накрытого льняной скатертью и читал газету. Услышав мои шаги, отложил в сторону прессу и, посмотрев на меня, попенял:

— Обед пропустил. Сходи на кухню, Феня тебя покормит.

— Не хочу что-то, — махнул головой я.

Отросшая челка упала на глаза и подумал, что пора снова стричься, что ж они так быстро растут?

— Дмитрий Иванович, посмотрите, пожалуйста, — я положил перед ним лист с копией записи. — Что это за знаки?

Зверев свел брови к переносице и взглянул на меня одновременно и с интересом, и с подозрением. Над его головой собралось синеватое, с яркими золотистыми прожилками, свечение.

— Где ты нашел это?.. — и тут же, вскочив на ноги, приказал:

— Пойдем за мной.

Мы прошли в кабинет Зверева и он, открыв застекленные дверцы массивного шкафа, начал вытаскивать перевязанные бечевкой связки бумаг. Подавал мне, я складывал бумаги на пол. Скоро на полу образовалась внушительная куча «макулатуры».

Дмитрий Иванович чихнул, высморкался и помахал рукой, разгоняя пыль.

— Значит, ситуация какая. Как я уже говорил тебе, личные бумаги Ядринцева забрала Боголюбская. Остальное осталось у меня. Часть передал Штильке в библиотеку попечения народного образования. Собственно, ему оно незачем, но у меня места тут нет, хранить все. Давай посмотрим вот эти две связки. Тут должны быть его дневники. Дело в том, что он вернулся из последней экспедиции в Монголию, и там нашел некие надписи. Которые его с одной стороны его очень увлекли, а с другой стороны будто изменили его душу. Он открыл что-то. Но вот что, о том никому не сказал. Я об этом очень много думал, многих расспрашивал. Шевцова Сергея пытал о том же. Он последний человек, который разговаривал с Ядринцевым перед тем, как он… — Зверев вздохнул. — Так вот такие же знаки нарисованы в дневниках. Надпись со стены в заброшенном храме. И Ядринцев нашел перевод. Давай сделаем так. Забирай весь архив к себе. Потихоньку разберешься. Я не смог осилить за пять лет, да и дел действительно очень много на меня свалилось.

— Спасибо, Дмитрий Иванович, — я встал, взял несколько пачек бумаг в руки и пошел к себе.

— Стой-стой, — окликнул меня Зверев, достав с полки еще что-то.

Я обернулся, стараясь, чтобы пирамида бумаг в руках не качнулась. Зверев потряс в воздухе толстой тетрадью, переплетенной в кожу и, подойдя ко мне, положил сверху.

— Это что-то вроде путевого журнала у него. То есть не совсем путевой журнал, там все-таки документ, а это его размышления, наброски статей, зарисовки. Думаю, тебе интересно будет.

Я ногой толкнул дверь, вышел из кабинета. Еще два раза сходил за бумагами, пока перетаскал их к себе. Кстати, под неодобрительным взглядом Марии Федоровны.

— Митенька, ты не слишком ли загружаешь мальчика? Работа с архивами сложна сама по себе. Да еще и почерк у Николай Михалыча не простой. Это надо будет сначала разобрать все, что он написал, потом переписать наново для себя. А у Феденьки почерк тоже непростой. Штильке недавно жаловался, что по чистописанию он очень плох и пишет как курица лапой.

— Ну уж свои каракули-то сам разберет? — отмахнулся от нее Зверев. — И потом, не для диссертации поди, для себя будет разбираться. Раз интересно молодому человеку, что ж я, препятствовать буду? Он у нас умен, не по летам. И потом, не зря же не отдали Боголюбской бумаги Ядринцева. А она прямо очень хотела загребсти весь его архив, вот прямо так, в неразобранном виде.