И вот теперь меня пугает отец.

Кажется, пробки немного рассосались. По крайней мере двигаемся быстрее, чем до этого. Водитель ловит зелёную волну, а я панику.

«Ну, давай, давай же, возьми трубку», — говорю отцу мысленно, снова и снова набирая номер. Ну не мог же он уснуть и отключить звук? Или мог? В нашу договорённость входило, что гаджет всегда на связи, как его, так и мог. Гудки идут, значит, всё работает.

— Минут через тридцать будем? — задаю таксисту вопрос.

— Снова торопитесь? –поднимает брови. — Боюсь уже, вдруг, опять успеете.

А я боюсь, что, наоборот, могу не успеть.

В мыслях сразу всё самое страшное, что только может произойти. Отцу стало плохо с сердцем, он подавился едой, упал и ударился. Да, я паникёр ещё тот.

Когда заболевает Ланка начинаю внутренне дрожать. Головой понимаю, что это уже не в первый раз, что всё будет нормально, что организм справится, но всё равно сплю урывками всю ночь, трогая лоб: не поднялась ли температура? Прислушиваюсь к дыханию, достаточно ли оно свободное, и не могу успокоиться до тех пор, пока она не идёт на поправку. Убеждаю потом себя: вот видишь, болезнь отступила. Но как только что-то с ней не так, мои нервы снова натянуты, как струна.

В такие минуты всегда выручал Кораблёв. Говорил, чтобы я не драматизировала по пустякам. Что это вирус и организм борется. А потом обнимал, обхватывая руками, и казалось, будто я в большом тёплом коконе. Делил всё на два. Горькие моменты жизни, страхи, счастье. Сердце продолжало учащённо биться, нервничая, но приходило осознание, что не одна. Пусть семья небольшая, но мы есть друг у друга. Были. Теперь он тоже всё разделил, только иначе.

Всплывает картинка с Эдом. Это фото делала я. Он выглядит шикарно: серый свитер и голубые джинсы, пронзительный взгляд на меня через камеру. Я поймала кадр на одном из ужинов у моих родителей. Каждый раз, когда на экране возникало его лицо, невольно улыбалась. Сейчас хочется зашвырнуть телефон подальше, чтобы не видеть.

Кораблёв звонит уже в пятый раз, наверное, но слушать его не хочу. Не для того тащу ребёнка сквозь ночь, дабы выяснять отношения по телефону. О том, чтобы остаться, не могло идти и речи. Он бы никуда не ушёл, а делить с ним постель — не стану. По телу пробежало омерзение, и меня передёрнуло. Уйти спать в детскую? Не выход.

Хотелось стереть его с поля зрения, из памяти. Только разве такое возможно? Сбросила, снова набирая номер отца.

Конечно, я боюсь за него. У нас всегда были тёплые отношения. Он — примерный муж и папа, который всегда поддержит, утешит, рассудит. Знаю многих, кто рос в неполных семьях, и уже тогда понимала, как мне повезло. Подруги смотрели на него, как на героя, потому что не знали достаточно своих. Приходили ко мне, и я была уверена, что тайно они влюблены в него. Отец умел расположить.

Тьфу-тьфу, что это я он нём в прошедшем времени. Он и до сих пор знает подход к людям. Я потеряла мать недавно, была сама у края, теперь боюсь за него. Я чертовски за него боюсь!

Он не стар, но кажется, утрата подкосила его. Отец перестал так часто шутить и улыбаться, словно не для кого придумывать эти самые шутки. В Ланке души не чает, оно и понятно, единственная внучка на данный момент. Надеюсь, скоро и Вика порадует его.

Представила, как летим с папой на свадьбу, чтобы быть в этот день рядом с невестой. Цепочка ассоциаций замыкается на моём торжестве, и вот перед глазами Эдик в костюме жениха, потом в красной дурацкой шубе. Круг замкнулся, я снова думаю о нём какое-то время, и ревность острыми лезвиями режет душу на лоскуты. Теперь красный станет триггером.

Сжимаю зубы, напоминая себе, что не одна. На коленях спит Ланка, и мы едем с добрым самаритянином к отцу.

Отец!

Набираю ему снова и снова, но ответа так и нет. Ревность уступает место страху, и я ищу номер сестры, но тут же говорю себе, что это глупость. Она там, мы здесь. Кроме волнения в новогоднюю ночь я ничего ей не принесу.

Всё хорошо, Яна, всё нормально, — успокаиваю себя, только это не очень помогает. Я убеждена, что злой рок ходит со мной повсюду, прицепляется 31 декабря и косит всё, что мне так дорого. Таксист замечает моё волнение, и я не скрываю, что беспокоюсь за отца.

Во дворе почти никого нет, район спальный, тут в основном люди в возрасте: тихие и спокойные. Оказавшись у подъезда, открываю ключами домофон. Мы так решили, что у меня будет запасной комплект на всякий случай. Лечу наверх, прижимая одной рукой ребёнка к себе, второй держу под мышкой дурацкую коробку. Ланка сонная, ничего не понимает, открыла глаза на мгновение и снова спать. На этаже начинаю стучать ногой в дверь. Ладно, вдруг телефон не слышит, но стук-то должен!

Никто не открывает, и я чертыхаюсь. Коробка падает углом на ногу, и я невольно шиплю. С Ланкой неудобно, ну не брошу же я её рядом с коробкой! Ключ вставляется в замок, надеюсь, отец просто спит, иначе не знаю, что со мной будет.

Свет горит в коридоре, и от этого внутренности скручивает.

— Пап, — слышу свой голос, в котором звучит мольба, но отец не отзывается. Телевизор в зале негромко работает, я слышу какую-то песню и вижу отсветы на шторах, которые служат подобием двери. — Пап, — снова зову, принимаясь разуваться. Справившись, иду медленно в комнату, понимая, что он не мог оставить включённым телевизор. Чувствую, как сердце ударяется в Ланку, отскакивает обратно и снова толкает её.

— Пап, — ещё один шаг, и я всё пойму. Застываю в проёме, боясь войти, и молюсь, чтобы мои страхи не оправдались.

Комната пуста. Телевизор распинается сам для себя, и я укладываю Ланку на диван. Пульт находится не сразу, потому просто вытаскиваю штекер из розетки, намереваясь найти отца в спальне. Там его тоже нет, как и во всей квартире. Набираю ему снова, и телефон играет на кухонном столе. Теперь во мне больше недоумения, чем страха, и я, заглянув проверить Светку, выхожу на лестничную площадку, прислушиваясь к звукам. У Пегасовых явно не спят, и решаю спросить тётю Алю про отца.

Она открывает не сразу, кажется, я звоню слишком робко, а потом застывает с улыбкой на пороге, моргая накрашенными большими глазищами.

— Яночка? — окидывает меня взглядом, и я слышу знакомый голос из недр квартиры.

— Здравствуйте. Он у вас, да? — отвечаю сама себе, внутренне выдыхая, и немного коробит. Уезжала он был таким спокойным и грустным, и я думала, что скучает по матери. Сейчас весело проводит время у соседки. Одёргиваю себя. Он не должен носить траур вечно, да и я не знаю, чем именно занимается отец. Но снова в голове Кораблёв с его изменой.

— А ты одна или с семьёй? — не понимает соседка. — Павел говорил, что приезжала уже сегодня. Он спать ложился, а я вот — в гости позвала, а то сидит один, как сыч. Да ты проходи-проходи, — подвинулась, пуская меня внутрь.

— У меня Ланка спит, — кивнула в сторону квартиры. — Вы сидите, я пойду, просто беспокоилась.

Но она уже зовёт отца, и вот он передо мной.

— Что случилось⁈ — и в голосе, и на лице испуг. Вижу позади ещё какую-то женщину, здороваюсь кивком головы.

— Нет-нет, всё нормально, — но он понимает, что меня здесь сейчас быть не должно.

— Дамы, — обращается к соседке и довольно симпатичной незнакомке, — рад был общению, ещё раз с Новым годом!

Чувствую любопытный взгляд на своей спине, когда иду к двери, и скрываюсь за ней, спасаясь бегством.

— А теперь давай начистоту, — отец разувается, направляясь на кухню, и я слышу, как он набирает воду в чайник.

Ланка спит, укрытая пледом, и я иду признаваться, почему здесь.

Он выслушивает молча, но я вижу, как ходят желваки на его лице, как сжимаются кулаки и раздуваются ноздри.

— Можно мы с Ланкой поживём у тебя какое-то время? — размешиваю маленькой ложкой сахар. Смотреть ему в глаза отчего-то стыдно, будто это не Кораблёв, а я виновата в произошедшем.