В комнату на этот раз входит отец, но тут же останавливается.

— А, разговариваешь, — кивает, намереваясь закрыть дверь.

— Пап, — зову, прикрывая трубку ладонью. — Что такое?

— Да нет, потом, — отмахивается.

— Ну, скажи.

— Я на завтра позвал Татьяну, она придёт.

— Отлично, — радуюсь. Он пересилил себя и сделал шаг навстречу. Когда-нибудь мы действительно съедем, так почему ему не подружиться с кем-то, кто нравится.

— Ты с Викой? — интересуется.

— Нет, нет.

— Здравствуйте, Павел Борисович, — кричит в трубку Назаров, и его голос доносится до ушей моего отца.

— Кто это? — не понимает он, и я цокаю языком.

— Родион, — отвечаю нехотя, мысленно костеря того, что решил вылезть.

— Вам от меня привет передавали? — снова кричит, и я намереваюсь прикрутить динамик, но отец тут же протягивает руку, желая сказать тому несколько слов. Вот же блин.

Слушаю, как произносят приветствия и отправляюсь посмотреть, отчего так тихо сидит Ланка. Как только вхожу, вижу, как испуганно дёргается, и прячет что-то за спиной.

— Что там? — спрашиваю ласково.

— Ничего, — тут же качает головой. Но по всему её виду понятно, что успела нашкодить.

— Давай ты мне покажешь, и я не стану ругаться.

— Точно?

— Честно-честно.

— А дедушка будет?

— И дедушка не будет, — отвечаю, но почему-то не уверена, что ему это понравится. Она вытаскивает из-за спины фотографию родителей в разбитой стеклянной рамке, и я вижу, что осколки порезали бумагу. Это любимое фото, которое он так берёг все эти двадцать лет.

— Мам, — сглатывает Ланка избыток слюны, — ты дедушке не скажешь?

Слышу смех отца из соседней комнаты. Кажется, они нашли с Радом общий язык. Вздыхаю, снова смотря на снимок. Может, его можно реанимировать? Увы, плёнка давно утеряна, а они здесь такие молодые и счастливые.

— Я что-нибудь придумаю, хорошо? — глажу по голове, понимая, что она не нарочно это сделала.

— Я просто хотела посмотреть на бабушку, а она упала, — призналась Ланка. Ну не могу же я ругать и без того испуганного ребёнка, которому обещала до этого обратное.

Приношу пакет, пряча улики, и собираю стёкла, намереваясь пропылесосить, когда в комнату входит отец. Отчего-то очень доволен.

Озадаченно смотрю на него, застыв с пылесосом в руках, а он говорит фразу, которая повергаем в ступор.

— Завтра Родион тоже придёт.

— Куда? — не совсем понимаю.

— На ужин. Вот и посидим.

Не была намерена нервничать, но какого-то чёрта просыпаюсь на следующий день в возбуждении. Зачем отец позвал Рада, как на это всё посмотрит Ланка, как я буду сидеть за столом, вспоминая то, что было на диване в его кабинете? Внезапное желание пронзает низ живота, и пытаюсь остановить разыгравшееся воображение. Уверена: именно эти мысли будут лезть мне в голову при гостях. Мне понравилось, я могу врать кому угодно, что нет, но себе-то вправе признаться.

Шиплю, когда нож соскальзывает с колбасы, опускаясь на палец, и тут же подставляю под струю холодной воды. Кровь смешивается с водой и устремляется в канализацию.

— Пап, есть пластырь? — кричу ему, и он тут же спешит на выручку.

Стол перенесли из кухни в зал. Пусть нас немного, но на здесь сидеть вовсе не хочется. С утра отец выбрался из ванной с гладко выбритым лицом, будто снова Новый год будем встречать, и какое-то приподнятое настроение ощущалось. Потому и стол переехал, и сейчас, пока я заканчивала последние приготовления, он раскладывал приборы вместе с Ланкой, которая любила гостей. Ей всегда перепадало что-то сладкое, потому она и радуется, что кто-то придёт. Знала бы она, что скоро порог переступит дядя, который имеет виды на её мать.

— Сильно порезалась? — отец смотрит на палец, качая головой, и тут же открывает створки навесного шкафа. Ничего не изменилось после ухода мамы, да и к чему менять прежний уклад. Медикаменты лежат там уже не один десяток лет. Помню, как подставляла стул, чтобы добраться до сладких витаминок, которые мать выдавала поштучно. Пожалуй, первое моё воровство. Усмехаюсь, вспоминая, как Вика меня сдала, и смотрю на отца, вытаскивающего из упаковки пластырь.

— Вы были отличные родителели, — отчего-то хочется сказать это отцу именно сейчай. — Вернее, есть, — поправляю себя, — ты же есть, пап.

Он осторожно оборачивает палец, завершая операцию.

— До свадьбы заживёт, говорит, как в детстве, убирая коробку, и глубокая морщина пролегает на его лбу.

— Слушай, — снова решаюсь напомнить о том разговоре. — Помнишь, когда мы сидели за столом, ты говорил о том, что следует простить человека, если…

Но договорить не выходит, звонок разрезает звуки квартиры. Мелодичный, приятный. Не тот, что был раньше, от которого подпрагиывал каждый раз, когда кто-то приходил.

— Открою, — отец указывает в сторону коридора, тут же устремляясь в прихожую, и я улавливаю облегчение во всём его облике. Неужели, он действительно боится этого вопроса? Да что между ним и мамой было?

Слышу, как открывается входная дверь, и мужской голос здоровается, а потом доносится хлопок ладоней друг о друга.

— Здрасьте, — кричит Ланка. Уверена, с интересом рассматривает человека, — вы друг дедушки?

Застываю над разделочной доской с ножом в руках, ожидая ответа.

— Друг семьи, — Рад выбрал верную позицию. Пусть Ланке пять, но она довольно смысшлёная. За ответом: я друг мамы, последует новая череда вопросов. А откуда, а почему, а вы знаете папу?

До слуха доносится щелчок переключателя в ванной и льющаяся из крана вода.

— Смотри, что мне подарили! — глаза Ланки горят, когда она показывает набор раскопок. Я смотрю, кто-то знает, как растопить детское сердце, проложив к нему дорожку из игрушек.

— Вот это да! — поддерживаю её восторг, — интересно, что же внутри, — и Ланка убегает к деду.

Чувствую, как сердце предательски ускоряется. Ну пришёл, ну здесь, что такого? Задаю сама себе вопрос, но тут конфликт интересов разума и чувств.

— Помочь? — в этот раз ко мне заглядывает Рад, и до носа доносится аромат одеколона. Сначала голос, потом запах, а теперь визуал. Таким я не видела его давно. В белом свитере, светлых джинсах, будто укоротил волосы, подравнял бороду и выспался. Последние наши встречи накладывали отпечаток, потому что были внезапными, непредсказуемыми. Я с большими глазами от испуга, измученным видом и вся мятая. Теперь же он пришёл ко мне в ту самую квартиру, откуда украл в наш последний совместный год.

— Привет, — двигаю одними губами, кивая на несколько вазочек на столе с оливками, но он не отводит от меня взгляда. Скользит снизу вверх, а мне неловко, будто меня оценивают. Он так действовал на меня всегда.

Понятно, что собрались посидеть по-домашнему, но всё равно нацепила любимое лиловое платье до колена со свободной юбкой. Лиф шёл по фигуре, умело подчёркивая грудь, а небольшие рюши добавляли какую-то лёгкость.

— Надеюсь, за столом я буду единственным мужчиной, не считая твоего отца, — подхватывает вазочки, смотря прямо в глаза. — Потому что это будет значить, что ты старалась для меня.

— Покупала колбасу? — усмехаюсь, зачем-то облизывая палец, и тут же замираю, понимая, как это выглядит со стороны. Нет, совершенно не хотела ни на что намекать, просто первое попавшееся движение, дабы скрыть неловкость, только после него её стало ещё больше, потому что теперь Рад смотрит на мои губы. Воровато оглядывается на дверной проём, держа вазочки в обеих руках, и делает пару шагов навстречу, а я тут же отступаю, упираясь в столешницу.

— Мам, — Ланка снова подбегает и с интересом смотрит на Рада, а моё сердце стучит, как бешеное, потому что она могла увидеть что-то не для её глаз. Я всё боюсь услышать от дочки вопрос про то, почему папа был голый. Надеюсь, что она никогда не спросит у меня об этом, потому что не знаю, как ответить.

— Чего, Ланка? — интересуюсь, и Рад выходит из кухни, унося оливки.