Ничего.

Никакого Эйлама.

Я задрожала – от ледяного пронизывающего северного ветра и от отчаяния. Сколько еще людей должны истечь кровью, прежде чем этот ублюдок наконец появится? Я же просто хочу своего ребенка!

Когда Енош встал, не обращая внимания на упавшего лицом в снег оруженосца, я отвела взгляд.

– Весьма удручающе…

– Согласен, – вздохнул Ярин. – Удручающе скучно.

Енош протянул клинок следующему в очереди, священнику.

– Сколько еще здесь осталось священников, сохранивших души?

– Пятеро, – ответил Ярин. – Семь, если считать вместе с этими двумя.

– Свяжи мертвых. Я потом обменяю их, один к одному.

Ветвящиеся волосы поползли по полю смерти, скользя навстречу эху разрозненных воплей и молитв. Вернувшись к стволу, они притащили с собой трупы священников.

Со связанными душами.

Один за другим мертвецы повисли на ветвях. Они дергались и корчились, соскользнувшие рясы накрыли их головы, явив миру испачканные дерьмом подштанники. Они кричали и плакали, молясь богу, который не собирался им помогать.

– Великолепно, – Ярин возбужденно захлопал в ладоши. – Ох, Енош, мне нравится, когда ты каждые пару веков сходишь с ума. Какое мастерство. Какой творческий подход!

Солдат, стоявший на коленях перед моим мужем, выбросил вперед руку, почти вырвав костяной клинок из руки Еноша. Коротким ударом он вспорол себе вены, выпуская кровь навстречу зимнему холоду и смерти.

– Молодец, – прошептал Енош, когда солдат медленно завалился в снег. – Я могу заниматься этим всю свою жизнь. Скажи, брат, сколько это может продолжаться?

Енош поднял упавший из рук мертвеца нож, и тут вдруг на меня навалилось невыносимое отчаяние – точно чан густой смолы выплеснули в самую душу. Отчаяние растекалось в груди, лишая меня воздуха, лишая тех капель тепла, что еще оставались во мне, – совсем как тогда, в день моей смерти, когда он…

– Эйлам, – прохрипела я, так что Ярин отпрянул, а Енош выпрямился в полный рост.

– Ада. – Раздался шепот слева от меня, шепот из ниоткуда, из спокойного белого света, какой видишь порой поутру, когда солнце заглядывает в окно. Даже не видишь – ощущаешь. – В тебе еще слишком много жизни, не подчиняющейся моим приказам. Это неправильно.

И возле меня медленно проявился Эйлам, с развевающимися на ветру белоснежными волосами, с черными глазами, не отрывающимися от меня, – хотя утверждать это наверняка было довольно трудно. О, к тому же он был обнажен.

Ярин закатил глаза:

– Я бы с радостью подождал еще пару секунд, если бы ты только нашел какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыть свою белесую поросль.

– Ради Хелфы… – простонал еще живой священник, раскачиваясь взад и вперед, глядя на Еноша. – Дай мне клинок, чтобы я мог скорее покинуть это нечестивое место, полное черной магии.

Енош освободил руки мужчины и протянул ему новый нож, не отрывая при этом взгляда от Эйлама.

– Как пожелаешь.

Кушетка затряслась.

Взгляд мой метнулся к Эйламу, который дрожал рядом со мной, глядя, как священник режет себе вены. Что ж, он, кажется, действительно расстроился, не так ли?

Во мне затрепетала надежда.

Неужели он сдастся? У нас осталось еще четверо…

– Ты знал, что она носит мое дитя, – Енош шагнул к нам и взмахом руки подарил Эйламу кожаную набедренную повязку, прикрывшую его чресла. – Отдай ей ее дыхание.

– Я не знал этого, когда она умерла, хотя это все равно не имело бы значения. – Эйлам наклонился ко мне, приблизив свои жуткие глаза к моим почти вплотную, и я перестала дышать, хотя бы для того, дабы напомнить себе, что больше не нуждаюсь в воздухе. Я же мертва. Он уже ничего не может отнять у меня. – Ее жизнь была потеряна дважды. Один раз – украдена.

Я вскинула подбородок – и ничего, что он отчаянно дрожал:

– Я просто хочу моего ребенка!

Возможно, мне показалось, но взгляд его скользнул по моим губам, губам, которые он однажды неумело поцеловал, и волоски на моих руках встали дыбом.

– Енош, ты знал, что наш брат целовал твою жену? – выпалил Ярин, и Енош так стиснул челюсти, что даже уши его шевельнулись. – Ада, насколько это было скверно?

Я посмотрела прямо в угольно-черные глаза Эйлама:

– Настолько скверно, что я от этого умерла.

Ярин рассмеялся.

Енош – нет.

– Странные существа, – произнес Эйлам, вроде бы нисколько не раздосадованный. – Женщины. Они совсем не похожи на нас.

Ярин растянулся на кушетке:

– Наконец-то ты это заметил.

– Отдай… ей… ее… дыхание. – При рыке Еноша все солдаты, потерявшие жизни, встали и повернулись к нам. Глаза их были пусты, и по моей ледяной коже побежали мурашки. – Или, даю слово, я буду убивать каждого, кто попадется мне на пути, пока ты не воскресишь ее.

– Не думаю, что ты это сделаешь, Енош.

– Не в твоих силах остановить меня.

– С первой же принесенной тобой сегодня смерти я наблюдал и слушал. – Прядь волос Эйлама взлетела, подхваченная ветром, и пространство между нами наполнилось ледяным сквозняком и запахом лаванды. – Да, остановить тебя не в моих силах… чего не скажешь о твоей жене. И она остановит тебя. У нее уже возникли… сомнения.

– Ты так уверен, братец? – спросил Ярин. – Всего-то и нужен, что один шепоток.

– Насколько я помню, наш брат не желает твоих иллюзий. Нет, он жаждет… неподдельной любви, выросшей из ее неокрепшего расположения. Скажи, Енош, как сильно она полюбит тебя, когда первый дом рухнет под тяжестью трупов, раздавив ребенка? Сколько потребуется шепотков, чтобы заглушить ее ненависть, когда волна костяной пыли задушит укрывшуюся девушку? Вспомни, говорил ли ты ей когда-нибудь, сколько детей погибло в Солтренских землях?

Взгляд мой метнулся к Еношу, и муж опустил голову – то ли сожалея, то ли прячась от моего осуждения.

– Дети. Такие невинные. До поры до времени. – Эйлам бросил на меня оценивающий взгляд и самодовольно приподнял бровь. – Вся эта суета вокруг смертной женщины всего лишь ничтожная пылинка на нашей памяти. Сегодня она есть, а завтра уже исчезла.

Ничтожная.

Горячая кровь прилила к коже, наполняя меня жгучими муками ярости и отчаяния. Он решил ничего не делать? Оставить меня в вечном холоде? И все потому, что он… ожидал, что я стану защищать невиновных?

А как же мой пойманный в ловушку ребенок?

Разве он не невинен?

Нет, я ни за что не подведу своего малыша снова.

– Думаешь, я окажу тебе услугу и остановлю Еноша? – я подалась к Эйламу, и он отшатнулся, как будто чувствовал себя неловко от моей близости. – Подумай еще раз, Эйлам, потому что прямо сейчас я испытываю сильное искушение помочь ему.

Почему Ярин спрятал лицо в ладонях? Почему Енош зашипел? Что я сделала? Разве не этого он хотел от меня? Чтобы я поддержала его?

– Ты действительно поможешь? – Эйлам раскрыл ладонь – на ней лежал деревянный кол. – Покажи мне, насколько я ошибся в моих допущениях, смертная. Конечно, мои братья не станут вмешиваться, не направят ни твою руку, ни твой разум.

– Что? – Потрясенно задохнувшись, я взглянула на Еноша, озабоченно прищурившегося, потом снова посмотрела на кол.

– Если я… Если я это сделаю, ты вернешь мне мою жизнь?

– Дыхание смертного в обмен на твое. По-моему, это честная сделка.

Ни секунды не мешкая, я потянулась к колу, на миг коснувшись кончиками пальцев ладони Эйлама, и сжала в кулаке гладкое дерево. Он думал, я откажусь от своего ребенка? Что меня хоть сколько-то заботит какой-то жалкий солдат?

Я вскочила и поспешила к ряду мужчин. Встав за спиной солдата с седой бородой, я приставила кол к его горлу. Моя рука так дрожала от напряжения, что оцарапала его. На коже выступила капля крови.

Ярин ухмыльнулся.

Эйлам прищурился.

А Енош… Ох, у него был такой вид, словно он только и ждет, когда я проткну человеку горло, чтобы он мог овладеть мной в луже крови. Может, я ему и позволю, после того как сделаю дело. А я его сделаю. Я могу. Ради моего ребенка – могу.