– Ее душа в такой тоске, так надрывается, что я опасаюсь за свои узы. – В глазах Ярина блеснуло что-то сильно отличающееся от его обычного веселья, да и голос утратил привычную отрешенность, превратившись в низкое рычание. – Что ты наделал?

Желудок судорожно подпрыгнул.

С чего же начать?

Я сглотнул застрявший в горле комок, запутавшись в чувствах, с которыми мне так редко доводилось сталкиваться.

– Ну, в последний раз я выкопал ей могилу, опустил ее туда и велел трупам детей закидать яму землей.

– Братец, пытаясь завоевать расположение женщины, нужно дарить ей цветы, – Ярин отвернулся с ухмылкой и шлепнулся на кушетку, мановением руки сотворив напротив другую, – а не хоронить ее под ними.

Мучительная тоска скрутила мне внутренности.

Каждый вдох обжигал легкие, опалял, поджаривал, обугливал, добираясь до самого сердца, которого, по моим утверждениям, у меня не было, – только вот сейчас оно вновь истекало кровью. И кару эту я принимал с радостью, потому что ничего иного не заслуживал.

Так я и стоял – пристыженный бог, погруженный в молчание, снедаемый чувством вины и крайним презрением к себе самому. Ох, как же я обидел свою жену. Моя маленькая не лгала. Она действительно пыталась вернуться ко мне, а я – что я наделал?..

Что?

Я оттолкнул ее. Наказал за предательство, которого она не совершала, причинил ей мучительную боль. Трижды. Трижды она теряла ребенка, которого так хотела. Первый раз – от клинка, второй – от моей слепоты, а теперь вот – от правды.

И я тоже потерял его.

Во второй раз за свое проклятое существование я потерял ребенка. Дочь Ньялы, возможно, и не была моей, но я все равно горевал по ней. Теперь я горюю снова, но моя боль никогда не сравнится с той агонией, которую Ада, должно быть, испытывала все это время.

Совсем одна.

Потому что меня рядом не было.

Я бросил ее наедине с горестями.

Вместо того чтобы победить одиночество моего существования рука об руку с Адой, я покинул ее. Как можно исправить тот вред, который причинил ей в своем ослепительном неведении?

– Умоляю, Енош, скажи, как такое возможно? – Ярин сел, щелкнул пальцами, создав позолоченный кубок, и отхлебнул из него. – Я в замешательстве. Ошеломлен, честно признаюсь. Почему мы чувствовали ребенка Ньялы, определенно смертного, а этот прячется от нас со всей божественной надменностью?

Ада, наверное, ничего не воспринимала, но я сел на кушетку рядом с ней и погладил ее ухо так, как ей всегда нравилось.

– Ньяла…

– О, кажется, я понял. – Ярин хихикнул, хотя и без своей всегдашней заносчивости. – Ай-ай-ай… Енош. А я-то думал, ты не делишься своими женщинами. Выходит, ты не такой уж ханжа.

В любой другой день я перерезал бы ему глотку, чтобы братец истек кровью на свои подушки, но сейчас я едва сумел заставить себя поднять голову.

– Орли держала ее дерзкую, безрассудную измену в тайне. Вот она, бесконечная развращенность смертных во всей красе.

Я на два столетия застрял в поддельной ловушке горя, скорбя о потере дочери, которая и вовсе не была моей. О, Орли прекрасно скрывала свое предательство. И настроила меня против жены, когда я проснулся, отравив мне разум настороженностью и подозрениями.

Я ожидал от себя бешенства, стремления вернуться на Бледный двор, чтобы вплести служанку в трон, но обнаружил в душе лишь одинокую печаль.

Апатию.

И усталость.

Два века ярости и недоверия – и что мне это дало? Мертвую жену, полную праведного гнева. Дитя, потерянное из-за моего собственного озлобления. И разбитое сердце, неистово бьющееся за них обоих.

Я люблю Аду.

Люблю ее, как никогда и никого не любил прежде, не помня о боли, которое это чувство уже причинило мне, не думая о страданиях, которые еще, несомненно, последуют. Люблю ее безумно, но это не спасло ни ее, ни меня. И не спасет этот мир.

Как же все исправить?

Я настолько полон старой ненависти и опаски, что позволил им поймать меня в западню; из-за них я причинил вред честнейшей на земле женщине. Женщине, которая хотела вернуться ко мне, которая, возможно, питала ко мне привязанность. Может, даже чуть-чуть любила?

Но это было до того как…

До того, как я позволил подлости смертных вспороть ей живот. До того, как отказал ей в своем тепле, хотя и знал, каков он – мучительный холод смерти. До того, как надел на нее корону из пальцев мертвых детей. До того, как опустил ее в эту проклятую могилу!

– Бессмертное дитя… – Ярин, скрестив ноги, задумчиво провел пальцем по нижней губе, разглядывая носок собственного сапога. – Мне только что пришло в голову, что я, возможно, зачал тысячи таковых, по незнанию оставив их в гниющих животах бесчисленных шлюх. И даже я не нахожу здесь ничего смешного. Ты прекрасно знаешь, как я люблю детей… В их головах скачут такие приятные мысли.

Я теснее прижал к себе обмякшее тело Ады, сделал еще один обжигающий вдох, и новая волна стыда опалила меня.

– Он не может умереть. Если бы он разлагался, это сказалось бы на ее матке. Но он не может и расти. Эта… пустота в ее чреве не изменилась со времени ее смерти, оставшись – в лучшем случае – размером с горошину.

– Если только… – Ноготь Ярина несколько раз проехался по нижнему ряду зубов: туда-сюда, туда-сюда. – Если только ты не сумеешь убедить нашего возлюбленного братца вернуть ее. С душой, привязанной к неповрежденной оболочке, твоя женщина стоит всего лишь в одном вздохе от жизни.

В одном вздохе Эйлама, потому что он – бог жизни и ее отсутствия. Большинство смертных за все свое существование никогда не пересекаются ни со мной, ни с Ярином, но каждый из них обязательно хоть раз да встречается с нашим братом.

– Воскрешение. – В груди затрепетала пробудившаяся надежда – и мгновение спустя рухнула в бездну отчаяния. – Он никогда не согласится.

– Гм-м-м… Да… Утопление.

А еще то обезглавливание шесть веков назад…

– Среди прочего.

– Нет, ты совершенно прав, Енош. Он откажется. – Ярин пригладил пальцами рыжеватые пряди, потом сунул руку под голову. – Разве что ты не оставишь ему иного выбора, кроме как согласиться. Ничто не раздражает его больше, чем старая добрая угроза всеобщего истребления.

Плечи мои напряглись.

Если мне не изменяет память, мой последний приступ ярости опустошил земли за Солтренскими вратами до такой степени, что они не оправились и за два века. Ох, ну и хаос там царил. Должно ли это сейчас вызвать у меня сомнения?

Затопленные земли, разоренные города, массовая гибель целых родов, столь ценимых смертными… Что мне до всего этого? Бледный двор будет существовать вечно, укрывая мою жену и ребенка.

Но остается одна проблема.

– Ада добросердечна, пороки смертных почти не коснулись ее. – То, что вызывало у меня восхищение, теперь обернулось затруднением. – Я заполучу голову первосвященника, я поклялся в этом, и уничтожу фальшивого бога, которому молятся сейчас смертные. Она поймет. Но остальной сброд…

…тоже должен умереть.

В каком количестве?

Это известно лишь моему брату.

Да, я сказал жене, что ее ненависть не волнует меня, пока она рядом. Но, возможно, я все-таки лжец, потому что хотелось-то мне большего, хотелось, чтобы и она полюбила меня. А те моменты, когда я проявлял милосердие к подлецам, чуточку смягчали ее.

Но милосердием не вернешь ей дыхание.

Только истреблением.

Ярин вздохнул.

– Они пырнули ее в живот. Наверняка твоя жена понимает, что это преступление, и затаила хоть каплю ненависти к убийцам?

– Капля – это мало.

– Капля – это все, что мне требуется, чтобы мой шепот остался незамеченным. Как всегда, мои силы в твоем распоряжении. Без процентов.

– Теперь я вижу, что ты задумал что-то скверное. – Стремясь вскружить голову своей жене, я хотел, чтобы наша любовь была настоящей, не оскверненной никакими иллюзиями. – Я не желаю, чтобы ты влезал в ее мысли. Вообще не приближайся к ним! Только если она не оставит мне выбора.