Возможно, я и выбралась из могилы, а вот мой здравый рассудок явно остался там. А может, я хотела, чтобы он отомстил мне – ударил, выпорол, похоронил. Все что угодно, только бы скрыть то, как меня тянуло к нему, как я хотела, чтобы он сжимал меня крепче, когда я двигала бедрами, подаваясь навстречу ему.

Но Енош не уклонялся от моих нападок, не заставлял меня прекратить. Нет, то, что он делал, было куда хуже. Гораздо хуже.

Он позволял мне.

Енош терпеливо сносил все, а палец его меж тем уже скользнул под мое платье, раздвинул завитки волос, коснулся клитора.

– Продолжай, маленькая. Царапай меня. Бей.

Ну ладно. Я повиновалась.

Я распалялась с каждой атакой, с каждым хлестким взмахом ладони, сжигая все муки, которые так долго изматывали меня. Слишком долго. Все – от сплетен, преследовавших меня, от осуждения до несправедливости – я вложила в свои кулаки и ногти.

И мне было хорошо.

Я освобождалась.

Внезапный прилив тепла к лону подсказал мне, что штаны Еноша испарились. Чуть откинувшись назад – его ладони уперлись в поросшую травой землю – он приподнял меня, сидящую на его бедрах, усиливая восхитительное давление.

И это тоже было приятно.

Теряя запал и точность, я продолжала шлепать ладонями по его груди, одновременно быстрее двигая бедрами, потираясь о его закаменевший ствол, пока мои ноющие соски не стали такими же твердыми, но… О, этого было мало!

– Нет, моя жена не захочет сбежать от меня, верно? – Енош смотрел на меня. Красные пятна и царапины на его лице уже исчезли. – Ибо я – биение ее сердца, кровь в ее венах и жар, за который она так отчаянно цепляется.

Тон его почти не скрывал самодовольства и надменности; верхняя губа слабо подергивалась, как будто привычная маска пыталась вернуться.

Но я этого не допущу.

Потому что отказываюсь продолжать это безумие!

Потому что разобью чертову маску сегодня ночью!

Не тратя время на очередную атаку, я вновь повела бедрами, и головка его члена уперлась во вход. Я чуть-чуть надавила, Енош зажмурился, и его стон слился с моими всхлипами.

Я дрожала, охваченная лихорадочным жаром, раскачиваясь, загоняя его глубже и глубже. М-м-м, как же он пульсирует во мне, горячий и твердый, согревая меня так, как давно уже отказывался согревать.

Енош с усилием выдохнул и прижался лбом к моему лбу.

– Как же сладостно твое жаждущее лоно сжимает меня.

Я прижималась к нему, и мы двигались в едином ритме. Я отдавалась теплу, которое порождал этот ритм, – не устояла перед каплей порочной неги в аду вечного холода и душераздирающего одиночества. Я преследовала каждую искру, покалывающую мой клитор, каждую судорогу внизу живота.

Я толкнула его в грудь, и он упал спиной в траву, даруя мне наслаждение от того, что проник еще глубже. Руки его блуждали по моей талии, толкая меня вниз каждый раз, когда сам он подавался вверх, и клитор мой терся о его твердое тело.

Потом дыхание Еноша участилось, и он издал гортанный стон:

– Назови меня по имени!

Я навалилась на него, ерзая и подскакивая, пока между моих ног не вспыхнул пожар.

– Енош…

Обжигающий, изнуряющий, бешеный огонь растекался по мне, пожирая все тело, внутри и снаружи, проникая в кончики пальцев, да что там, даже в корни волос, вызывая блаженную дрожь, покрывая кожу смешными пупырышками и вставшими дыбом волосками.

Енош, задохнувшись, напрягся подо мной. Бедра его застыли – как всегда, когда он достигал вершины наслаждения. Боги, возможно, непредсказуемы, а вот мужчины – вполне.

Я соскользнула с него и устроилась на его груди.

За моей спиной напряженный, не разрядившийся член Еноша шлепнулся о его живот, но его мучительный стон лишь вызвал у меня улыбку. Енош уставился на меня расширившимися глазами, бессознательно выгнулся подо мной, лихорадочно толкая меня назад, к своему стержню.

Но было уже слишком поздно.

Застонав, задергавшись, он выплеснул семя на собственный живот. Или на подол моего платья? Кто знает?

– Трение, – я наклонилась к нему, коснулась кончиком языка мочки уха. – Это заложено природой – двигаться, качаться, соприкасаться в поисках его. Но если его убрать, отказаться от прикосновений, поддавшись наслаждению, – тебе станет больно. Ты можешь быть богом, хозяин, но в такой момент твой член заставляет тебя выглядеть довольно-таки смертным.

Его рука мгновенно метнулась к моей короне:

– Кажется, ты напрашиваешься на наказание?

– Кажется, ты перестал молить меня о прощении?

Секундное замешательство.

Впервые мой муж выглядел совершенно ошеломленным, задыхающимся от своего чертова высокомерия. Он побледнел, губы беспомощно открывались и закрывались, как у выброшенной из воды рыбы: у него не осталось ничего, за что можно было бы спрятаться.

В конце концов он вздохнул, отпустил корону, и в глубине его зрачков шевельнулась боль.

– Ты простишь меня?

Это будет зависеть от того, что именно даст мне прощение.

– Ты почти похоронил меня заживо.

– Только почти, и не совсем заживо. – Я промолчала, растягивая мгновения тишины, и он подавленно кивнул, признавая поражение, и опять нервно дернул себя за волосы. – Я был… убежден, что ты планируешь побег и хочешь найти убежище при дворе моего брата.

– Что ж, ты не совсем ошибся.

Он оцепенел, даже грудь его застыла, не завершив вдоха.

– Объясни.

– Ты просил у меня прощения за то, что швырнул меня в могилу? – Я выпрямилась, заново знакомясь с мужчиной, скрывавшимся под маской. Неважно он сейчас выглядел. – Я объясню, но ты меня выслушаешь, не перебивая, пока я не закончу.

– Маленькая…

– Не перебивая! – Я не стала обращать внимание ни на сорвавшееся с его губ рычание, ни на сверкнувшие зубы: казалось, он собирается укусить меня. – Потом ты отведешь меня к Ярину, чтобы он подтвердил, что я сказала тебе правду.

Его нижняя челюсть дрогнула, а глаза сузились:

– У тебя очень много требований.

– А тебе нужно выполнить очень многое, чтобы я тебя простила. – И пришло время ему узнать почему. – Ты же хочешь, чтобы я тебя простила? Да или нет?

– Я буду молчать, пока слушаю, – выдавил он. – Ради твоего прощения я сделаю что угодно.

И я выложила ему все:

– Ньяла любила Джоа еще до того, как пришла с тобой на Бледный двор. Их роман не нес лорду Тарнему никакой политической выгоды, поэтому он разлучил их и отдал дочь богу в обмен на армию. – Я наблюдала за лицом Еноша и увидела на нем сперва замешательство, а потом старую боль: от внешних уголков его беспокойных глаз потянулась паутина тонких морщинок. – Она продолжала встречаться с Джоа всякий раз, когда покидала Бледный двор – Орли пыталась отговорить ее, но так и не смогла. И таким образом помогла держать все в секрете.

Черты его лица затвердели:

– Твои слова звучат довольно уверенно.

– Потому что я могу доказать их.

Возможно. Надеюсь.

Я поведала ему о том дне, когда застала Орли, ругающей лорда Тарнема, о том, как в Элдерфоллсе не могла удержать в желудке никакую еду, о проросших семенах. Чем больше я говорила, тем сильнее напрягалось подо мной его тело. Когда я рассказала о своей беседе с лордом Тарнемом, Енош запрокинул голову, выпятив кадык, и уставился в пустоту черного неба.

– Енош, дочь, которую ты думал, что потерял, была смертной, потому что… Ты чувствовал ее, потому что она была не твоей. – Я взяла его руку, прижала его ладонь к своим ранам. – Этого ты чувствовать не можешь, потому что он… такой, какой он есть. Но я знаю, что Ярин и Эйлам ощущали что-то. Скажи, ты не улавливал во мне какую-нибудь странность после того, как я умерла?

Он не шевелился, не говорил.

Только тяжело сглатывал.

В его глазах блестели обломки двухвековой веры и лжи, превратившей любящего мужчину в разгневанного бога. На лице Еноша сейчас четко вырисовывалась каждая страдальческая морщина. На скулах нервно ходили желваки, нижняя губа подрагивала, выдавая сомнения.