Орли сидела на корточках над деревянной лоханью возле источника, энергично двигая одной из белых рубах Еноша по стиральной доске. Моего приближения она не заметила, потому что я обогнала детей и приподняла гремучий костяной шлейф. По пещере носилось ее беззаботное пение. Пела она о драконе, охраняющем тайну.

У меня перехватило дыхание.

Какое совпадение…

Я знала, что она что-то скрывает, но не ожидала, что из-за этого меня будет просто трясти, трясти от ярости и страха одновременно.

Ярости – оттого, что я умерла беременной.

Страха – из-за того, что это может быть не так.

Или наоборот?

Внутри все болезненно сжалось. Нет, так или иначе, я обречена, потому что правда – любая правда – разрушит мою душу. Если моя теория верна, и я умерла с ребенком в животе…

Я прижала ладонь ко рту, заглушая мучительный всхлип; мое молчащее сердце скручивала беспощадная агония. Нет, я этого не переживу. Умру во второй раз.

И если моя теория окажется неверна – тоже.

Рука моя вновь круговым движением огладила живот. Я словно ласкала надежду – надежду, которую не могла себе позволить. Что, если лорд Тарнем стремится лишь выбраться из трона, воспользовавшись моей ситуацией? Моим отчаянием? Что, если я попалась на крючок лжи?

А если у меня по-прежнему нет ребенка?

Желудок скрутило, газы разложения снова бродили в нем. Милостивый бог, я же сейчас впаду в истерику, такую, что на моем фоне Енош будет выглядеть очень даже здравомыслящим.

Где тут правда? Где ложь?

Это знает только одна женщина.

Переведя дыхание, я разжала руки, и костяная бахрома платья клацнула о темную скалу.

– Глупая, глупая Ада.

Орли резко развернулась, так что ноги ее едва не разъехались на мокром каменном полу. Мокрые руки повисли. С них капало.

– Что?

Легкие сдавило от разрастающейся в моей груди тревоги.

– Кто был отцом ребенка Ньялы?

Лицо старухи застыло, трясущиеся пальцы спрятались в складках платья, губы сжались, превратившись в тонкую линию. Орли потрясенно уставилась на меня:

– Че ты имеешь в виду?

Я шагнула к ней:

– Кто был отцом? Енош или Джоа?

– Ох, девка. – Нога ее скользнула вперед; служанка пыталась встать. – Совсем у тя в башке помутилось.

Я до боли стиснула зубы. Конечно, она будет все отрицать. Может, даже попытается перевернуть все с ног на голову, зарождая сомнения и замешательство.

Но я ей не позволю.

– О, совсем даже наоборот, – ответила я. – Кажется, никогда еще я не мыслила так ясно.

– Энто горе говорит. – Она расплылась в материнской – нет, бабушкиной – улыбке, которой я ни капли не доверяла. – Давай-ка помогу те вылезти из платья, помокнешь хорошенько в водичке да и забудешь все.

– Тебя, несомненно, это бы вполне устроило. – А ведь она рьяно пыталась убедить меня принять мое горе, смириться с ним. – Я говорила с лордом Тарнемом. Он рассказал мне все.

– Не слушай ты всякий вздор, девка. – Улыбка ее дрогнула. – Ах, энтот тип скажет все че угодно, лишь бы хозяин вынул его кости из трона.

– Ну так и ты скажешь что угодно, лишь бы не попасть туда. – Я своего добьюсь, даже если заплачу своим сердцем, не говоря уже о здравом рассудке. – «Ох, если хозяин узнает правду… Глупая, глупая девчонка». Думаешь, я забыла, как застала тебя спорящей с лордом Тарнемом? Ты сопровождала Ньялу, когда она покидала Бледный двор. Ты же не станешь отрицать, что она встречалась с Джоа?

Руки ее сжались в кулаки:

– Ты не знаешь, какой была маленькая леди…

– Я знаю, что она выбрала смерть для себя и ребенка, вероятно, больше смерти боясь того, что сделал бы Енош, если бы узнал правду. – От собственных слов я вся покрылась мурашками. – Будешь отрицать?

– Девка…

– Кто был отцом ее ребенка?

– Ада…

– Кто?

– Я не знаю! – Крик раздался по всей пещере, глубокие морщины изрезали лоб старухи, теребящей подол платья. – Кто я така, всего-то лишь старая нянька, которую шпыняют, будто я не прожила и дня своей жизни? Сколько раз я предупреждала маленькую леди… Ох, как я бранила ее.

– Да, никто не слушает старую Орли, – произнесла я. – Ньяла любила капитана, верно? Никогда не переставала его любить.

– Ах, мы, женщины, не можем позволить себе любить. Говорила я ей энто. Много раз. Но она не слушала! Че я могла сделать? Настучать богу? Шоб он наказал маленькую леди? – Она прижала руку к внушительному бюсту и вздохнула. – Я ж кормила ее грудью, когда девчонка была еще совсем кроха, как свою собственную. Сразу после того, как потеряла своего ребенка.

Внутренности мои завязались узлом, такой знакомой показалась мне ее боль, но я не могла позволить старухиной истории смягчить меня, ослабить мою решимость выяснить правду. Пора перестать кручиниться о чужих горестях больше, чем о своих собственных!

А собственных у меня предостаточно.

– Значит, это правда. – Ноги мои подкосились, и я прислонилась к скале, чтобы не упасть. – Все это время она тайно встречалась с Джоа. И он был отцом?

– Девка…

– Он?

– Кто может сказать такое? Ах, мир полон ублюдков, взращенных ничего не подозревающими отцами, будь то король или поденщик при кухне.

– Но ты знала, что это возможно и даже вполне вероятно. Особенно потому, что ребенок был смертным. – Драгоценные остатки слез подступили к моим глазам: их было недостаточно, чтобы скатиться по щекам, но зрение все же помутилось. – Вдруг Енош не способен почувствовать божественного ребенка? Вдруг я все-таки умерла беременной?

– И че из того? – Переминаясь с ноги на ноги, Орли всплеснула руками. – Сейчас-то какое энто имеет значение?

– Это имеет огромное значение – для меня! – крикнула я, ненавидя себя за то, что потрясение лишило меня самоуважения, которое я вроде бы только-только обрела. – Всю мою жизнь меня называли пустышкой, неженщиной! Один муж называл меня никчемной, другой зовет лгуньей. Мне надоело находиться во власти чьих-то ошибочных суждений! – Руки мои дрожали, но я, как ни щемило сердце, все-таки еще раз погладила ладонью живот. – Может быть, я ношу в своей утробе божественное дитя!

– А можа и нет. – От ее язвительного тона у меня стиснуло горло. – Даже коли тот малец был капитана…

Острая, мучительная, возможная правда ее слов вонзилась мне прямо в сердце, еще не оправившееся от агонии двойной потери ребенка. Ох, как же я была глупа и как же это больно.

Есть еще и третий вариант, который я даже не рассматривала.

Пускай все мои предположения о Джоа и ребенке истинны, но как это связано со мной? Ничто из сказанного или помысленного не увеличивает вероятность того, что я ношу в себе дитя, божественное или иное.

Рука моя соскользнула с камня.

Земля содрогнулась.

А может, и нет, но ноги мои все равно подогнулись, и я опустилась на влажную жесткую землю. Нет, не нашла я в этой путанице утешения, не сделала освобождающего открытия.

Я обрела только новую боль.

Только страдания.

– Девка, худо мне видеть тя такой. – Вытерев руки, Орли подошла, присела рядом и погладила меня по плечу. – Кто сказал, что боги вообще могут зачинать детей?

– Кто сказал, что они не могут?

– Девка, у нас три бога, древних, как время. – Она выгнула косматую бровь. – И ни у кого нет детей, а мир от энтого тока лучше.

Живот под моей рукой затвердел как камень. Я вспомнила о поцелуе Эйлама, неловком, неумелом, как будто уста его никогда еще не касались женских губ. Возможно, так оно и было, но Ярин-то тот еще прохвост, он, пожалуй, большую часть вечности провел под юбками красоток, как мертвых, так и живых.

Что, если Орли права?

Внутри все рухнуло.

Но что, если она ошибается?

– У меня были все признаки… – прошептала я, цепляясь за тончайшую ниточку веры. – Хоть я и скверная рыбачка, но я хорошая повитуха.

– Даже коли ты права, девка, энто не делает тя менее мертвой. – Старуха медленно покачала головой, и этот простой жест заключил в себе тысячу горьких тяжелых истин. – Даже если отец – бог, делает ли энто дитя бессмертным? Способным расти среди раздутых газами кишок и червей?