— Где вам будет угодно.

— Хотите…

Она раздумывала и отрывисто сказала:

— Завтра в одиннадцать часов, в соборе.

— Буду там! — воскликнул он и схватил ее за обе руки, но она их высвободила.

Он стоял несколько позади ее, а она опустила голову; он нагнулся над ее шеей и долгим поцелуем прильнул к ее затылку.

— Вы с ума сошли! Ах, сумасшедший! — говорила она, нервно смеясь, меж тем как поцелуи не прекращались.

Он заглядывал через плечо в ее глаза, словно ища прочесть в них согласие. На него упал ее взгляд, полный ледяного величия.

Леон отступил на три шага к дверям. Остановился на пороге. Потом дрожащими губами прошептал:

— До завтра.

Она ответила кивком головы и, как птичка, порхнула в соседнюю комнату.

Вечером Эмма писала клерку нескончаемое письмо, в котором отменяла свидание: теперь между ними все кончено, и ради их счастья они не должны более встречаться. Но когда письмо было запечатано, она оказалась в большом затруднении, так как не умела надписать адрес.

«Отдам ему сама, — подумала она, — он придет».

На другой день Леон, распахнув дверь на свой балкончик и весело напевая, сам вычистил свои ботинки, покрыв их несколько раз лаком. Надел белые панталоны, тонкие носки, зеленый фрак, вылил на носовой платок все духи, что были у него в запасе, завился у цирюльника и потом опять велел развить волосы, чтобы придать прическе изящную простоту.

«Еще рано!» — подумал он в цирюльне, взглядывая на кукушку: было девять часов.

Он перелистал старый модный журнал, вышел, закурил сигару, прошелся по трем улицам, наконец решил, что уже пора, и поспешно направился к площади перед собором Богоматери.

Было прекрасное летнее утро. Серебряные изделия сияли в окнах соседних лавок, и свет, падавший на собор сбоку, играл на изломах серых камней; стая птиц кружилась в голубом небе вокруг колоколенок со сквозными трилистниками; площадь оглашалась криками и благоухала цветами, окаймлявшими ее мостовую: розами, жасмином, гвоздикой, нарциссами, туберозами; промежутки между купами цветов были заняты там и сям влажною зеленью — кошачьей травой и курослепом для птиц; посреди площади журчал фонтан, а под огромными зонтиками, промеж пирамид из дынь, простоволосые торговки обертывали бумагой букетики фиалок.

Молодой человек взял такой букетик. В первый раз приходилось ему покупать цветы для женщины; и, вдыхая их аромат, грудь его выпрямлялась от горделивого чувства, словно эта дань преклонения, подносимая ей, возвеличивала его самого.

Однако он боялся, что его увидят; он решительно пошел в церковь.

Швейцар собора стоял в ту минуту на пороге левого портала, под статуей «Пляшущая Марианна», — в шляпе с перьями, со шпагой у бедра, с булавою в руке, величественный, как кардинал, и блистательный, как священная утварь.

Он подошел к Леону и с благодушно-лукавой улыбкой, какая бывает у священников, когда они обращаются к детям, спросил:

— Вы, должно быть, не здешний, сударь? Вам угодно осмотреть достопримечательности собора?

— Нет, — ответил тот.

Сначала обошел он приделы. Потом вернулся к порталу и взглянул на площадь. Эммы все еще не было. Он пошел прямо, по среднему проходу, до самого алтаря.

Средний корабль с частью стрельчатых арок и цветных стекол отражался в полных кропильницах. Отсветы оконной живописи ломались на их мраморных краях и тянулись дальше по плитам пола, как пестрый ковер. Яркий дневной свет врывался в собор тремя гигантскими полосами сквозь открытые двери главного портала. Время от времени по церкви проходил причетник, наскоро преклоняя колени перед алтарем движением торопливого богомольца. Хрустальные паникадила висели неподвижно. У престола горела серебряная лампада; из темных боковых капелл доносились порою словно вздохи, да стук захлопнувшейся решетки отдавался эхом под высокими сводами.

Леон медленными шагами двигался вдоль стен. Никогда еще жизнь не казалась ему столь прекрасной. Сейчас придет она, очаровательная, взволнованная, оглядываясь, не следят ли за ней, — в платье с воланами, с золотым лорнетом, в тонких ботинках, со всем обаянием изящества, еще ему неведомого, со всей той прелестью, какою бывает окружена добродетель в минуту перед падением. Храм, словно исполинский будуар, раскидывался над нею, своды наклонялись, чтобы в полумраке принять исповедь ее любви; цветные стекла сияли, чтобы озарить ее лицо, и кадильницы были готовы зажечься, чтобы она явилась, как ангел, в облаках благовоний.

Она, однако, все не приходила. Он сел на стул, и глаза его упали на голубое окно с написанными на нем рыбаками, несущими из лодок корзины с рыбой. Он всматривался в витражи — долго, внимательно, считал чешуи рыб и петлицы на куртках, а мысль его блуждала в поисках Эммы.

Швейцар, стоя в стороне, возмущался про себя образом действий этого посетителя, дерзнувшего восхищаться собором в одиночестве. Ему казалось, что он ведет себя чудовищно, в некотором смысле грабит его и почти святотатствует.

Но вдруг — шуршанье шелка по плитам, край шляпы, черная пелерина… Она! Леон встал и почти бегом бросился ей навстречу.

Эмма была бледна. Шла быстро.

— Прочтите это! — сказала она, протягивая ему сложенную бумагу… — О нет! — И она резко отдернула свою руку, потом вошла в часовню Пресвятой Девы, стала на колени, опираясь на спинку стула, и погрузилась в молитву.

Молодого человека рассердила эта ханжеская причуда; потом он испытал все же некоторое очарование, видя ее в минуту любовного свидания погруженной в молитву, как андалусская Маркиза; вскоре, однако, это ему наскучило, так как ее благочестивое занятие не кончалось.

Эмма молилась или, вернее, делала усилие молиться, надеясь, что небо вдохнет в нее какое-нибудь внезапное решение; и для привлечения благодатной помощи она впивала глазами лучезарный блеск алтаря, вдыхала благоухание белых ночных фиалок, распускавшихся в высоких вазах, прислушивалась к безмолвию церкви, от которого смятение в ее сердце еще возрастало.

Наконец она поднялась с колен, и они собирались уже уходить, когда швейцар быстро подошел к ним со словами:

— Барыня, наверное, не здешняя? Барыне угодно осмотреть достопримечательности церкви?

— Да нет! — воскликнул клерк.

— А почему бы нет? — возразила она.

Ее поколебленная добродетель хваталась и за скульптуру, и за молитву, и за памятники — за все, что представлял случай.

Тогда, чтобы обозреть все «по порядку», швейцар повел их ко входу с площади, и, указав булавою на полу большой круг из черных плит, без надписи и украшений:

— Вот, — сказал он величественно, — окружность славного колокола Амбуаза. Он весил сорок тысяч фунтов. Подобного ему не было во всей Европе. Мастер, который его отливал, умер от радости…

— Пойдем дальше, — сказал Леон.

Вожатый двинулся дальше; он привел их назад, к часовне Богородицы, где всеобъемлющим жестом раскинул руки и с гордостью деревенского собственника, показывающего свой фруктовый сад, произнес:

— Под этою простою плитой покоятся останки Пьера де Брезе, владельца Варенны и Брисака, великого маршала Пуату и губернатора Нормандии, убитого при Монлери шестнадцатого июля тысяча четыреста шестьдесят пятого года.

Леон, кусая себе губы, переминался на месте.

— А этот рыцарь, направо, закованный в латы, верхом на коне, поднимающемся на дыбы, — его внук Лун де Брезе, владелец Бреваля и Моншове, граф де Малеврие, барон де Мони, камергер короля, кавалер Ордена и, подобно деду, губернатор Нормандии, скончавшийся в воскресенье двадцать третьего июля тысяча пятьсот тридцать первого года, как гласит надпись; внизу этот человек, готовый сойти в могилу, то же самое лицо. Едва ли существует, не правда ли, более совершенное изображение тленности всего земного?

Госпожа Бовари поднесла к глазам лорнет. Леон, стоя неподвижно, смотрел на нее, не пытаясь уже сопротивляться ни словом, ни движением; он терял всякое мужество перед этим двойственным союзом болтливости и равнодушия.