— А я! О, как я страдал! Часто я уходил из дому, шел вперед наугад, бродил по набережным, стараясь задурманить себя шумом толпы, и все же не в силах был избавиться от наваждения, меня преследовавшего. На бульварах, в одном магазине эстампов, есть итальянская гравюра, изображающая музу. Она одета в тунику и глядит на луну, в распущенных волосах ее незабудки. Что-то непрестанно толкало меня к ней, я простаивал перед нею целые часы. — И дрожащим голосом он прибавил: — Она была немного похожа на вас.

Госпожа Бовари отвернулась, чтобы он не уловил невольной улыбки, тронувшей ее губы.

— Часто, — продолжал он, — я писал вам письма и потом рвал.

Она не отвечала. Он продолжал:

— Иногда я воображал, что какой-нибудь случай приведет вас ко мне. Мне мерещились вы на углах улиц, я бегал за всеми каретами, из окон которых развевались шаль или вуаль, похожие на ваши…

Она решила, казалось, позволить ему высказаться, не прерывая его. Скрестив руки и опустив голову, она разглядывала бантики своих туфель и порою легким движением пальцев шевелила их атлас.

Наконец она вздохнула:

— Но всего печальнее, не правда ли, влачить бесполезное существование, как я. Если бы еще наши горести могли послужить кому-либо на пользу, можно было бы утешиться мыслью о жертве!

Он принялся восхвалять добродетель, долг, молчаливые жертвы: сам он чувствует невероятную потребность самопожертвования и не знает, чем ее утолить.

— Я хотела бы, — сказала она, — быть сестрой милосердия в больнице.

— Увы, — ответил он, — мужчинам не дано выполнять святые призвания, и я не вижу ни в одной профессии… за исключением, быть может, профессии врача…

Пожав слегка плечами и прерывая его речь, Эмма заговорила о своей болезни, от которой едва не умерла; как жаль! — теперь она уже не страдала бы. Леон тотчас же пожелал и себе «покоя под могильной плитой»; ведь однажды вечером он написал даже завещание, прося в нем, чтобы его тело покрыли тем дивным бархатным ковром, что подарила ему Эмма. Так говорили они, ибо такими они хотели казаться себе в прошлом, и тот и другая; они рисовали себе идеал, под который подгоняли свою прошлую жизнь. Впрочем, слово — это прокатные вальцы, на которых чувство всегда растягивается.

Но при этой выдумке по поводу ковра она спросила:

— Зачем же, однако?

— Зачем? — Он колебался. — Затем, что я безумно любил вас.

И, одобрив себя за то, что смело перешагнул через препятствие, Леон искоса поглядывал на нее, следя за выражением ее лица.

Оно было как небо, с которого внезапный ветер разогнал все облака. Тучи грустных мыслей, омрачавших его, казалось, рассеяли и исчезли из ее синих глаз, и все лицо ее просияло.

Он ждал.

Наконец она ответила:

— Я это всегда подозревала…

Тогда они стали рассказывать друг другу мелкие события этой далекой жизни, радости и печали которой только что все сказались в одном слове. Он припомнил беседку из жимолости, платья, которые она носила, вещи ее комнаты, весь ее дом.

— А где наши бедные кактусы?

— Их побило морозом в эту зиму.

— Знаете ли, я часто о них думал. Вспоминал, как, бывало, в летнее утро солнце ударяет в ваши окна… видел ваши обнаженные руки, мелькавшие за горшками цветов…

— Бедный друг, — сказала она, протягивая ему руку.

Леон быстро прильнул к ней губами. Потом глубоко вздохнул и сказал:

— В те времена вы были для меня какою-то таинственною силою, полонившей мою жизнь. Однажды, например, я пришел к вам; но вы этого, конечно, не помните?

— Помню, — сказала она. — Продолжайте.

— Вы стояли внизу, в прихожей, на ступеньке и собирались уходить; на вас была шляпа с мелкими голубыми цветочками; и, не дожидаясь приглашения с вашей стороны, неожиданно для себя самого я пошел за вами. С каждою минутой, однако, я все яснее сознавал свою глупость и продолжал идти вслед за вами, не смея открыто сопровождать вас и не желая вас покинуть. Когда вы входили в лавку, я оставался на улице, смотрел сквозь стекло, как вы снимали перчатки, пересчитывали на прилавке мелочь. Наконец вы позвонили у двери госпожи Тюваш, вам отперли, а я остался, как идиот, перед большою тяжелою дверью, захлопнувшейся за вами.

Госпожа Бовари, слушая его, удивлялась, что она так стара; все эти воспоминания, проходившие снова перед нею, казалось, удлиняли ее протекшую жизнь; то были в прошлом ее сердца какие-то необъятные пространства, которые она оставила за собой и куда теперь мысленно переносилась. Время от времени, еле слышным голосом и полузакрыв глаза, она роняла:

— Так! Верно! Верно!

Оба слышали, как в разных местах квартала Бовуазин, переполненного пансионами, церквами и огромными покинутыми домами, пробило восемь часов. Они умолкли и глядели друг на друга; в голове у них шумело, как будто от встречи пристально устремленных зрачков, как гулкий ток отделялись какие-то звуки. Их руки сплелись: прошедшее, будущее, воспоминание, грезы — все потонуло в блаженстве этого восторга. Сумрак сгущался по стенам, где, полузатонувшие в тени, еще блистали яркие краски четырех литографий, изображавших сцены из «la tour de Nesle» с объяснениями по-испански и по-французски внизу. Через узкое окно был виден уголок темного неба в вырезе остроконечных крыш.

Она встала, зажгла на комоде две свечи и опять вернулась на свое место.

— Итак?.. — проговорил Леон.

— Итак?.. — отозвалась она.

Он придумывал, как бы связать прерванный разговор; она сказала:

— Отчего до сих пор никто никогда не высказывал мне таких чувств?

Клерк воскликнул, что не легко понять идеальные натуры. Он полюбил ее с первого взгляда и приходил в отчаяние, думая о том, как они могли бы быть счастливы, если бы случай свел их раньше и неразрывно друг с другом связал.

— Я иногда об этом думала, — молвила она.

— Какая мечта! — прошептал Леон. И, нежно коснувшись голубой каймы ее длинного белого пояса, прибавил: — Что нам мешает начать жизнь сызнова?..

— Нет, друг мой, — ответила она. — Я слишком стара… а вы слишком молоды… забудьте меня! Другие будут любить вас… и вы будете их любить.

— Так, как люблю вас, — нет! — воскликнул он.

— Дитя вы! Будьте же благоразумны. Я этого требую.

Она представила ему всю невозможность их любви; они по-прежнему должны держаться в границах простой братской дружбы.

Серьезно ли она говорила это? Эмма, разумеется, сама того не знала, подчиняясь прелести соблазна и в то же время сознавая необходимость бороться с ним, и, глядя умиленным взглядом на молодого человека, нежно отстраняла робкие ласки его дрожащих рук.

— Ах, извините, — сказал он, отодвигаясь.

Эмму охватил смутный страх перед этою робостью, более опасной для нее, чем смелость Родольфа, когда он подходил к ней с раскрытыми объятиями. Никогда ни один мужчина не казался ей столь прекрасным. Пленительным чистосердечием было проникнуто его обращение. Он опускал длинные, тонкие, загибавшиеся кверху ресницы. Его нежные щеки краснели — как ей казалось — от страстного желания, и ей неудержимо хотелось коснуться их губами. Вдруг, нагнувшись, как будто затем, чтобы взглянуть на часы, она проговорила:

— Боже мой, как поздно! Как мы заболтались!

Он понял намек и протянул руку за шляпой.

— Я забыла даже о театре. А бедный Бовари оставил меня нарочно для спектакля. Супруги Лормо, живущие на улице Гранпон, должны были взять меня с собою.

Случай был уже упущен, так как завтра она уезжает.

— Правда? — спросил Леон.

— Да.

— Мне, однако, необходимо увидеться с вами еще раз, я должен сказать вам…

— Что?

— Нечто… важное, серьезное. Да вы, впрочем, не уедете, это невозможно. Если бы вы знали… Выслушайте меня… Вы меня, значит, не поняли? Вы не угадали?..

— А между тем вы выражаетесь ясно, — сказала Эмма.

— Ах, вам угодно шутить! Довольно, довольно! Из жалости дайте мне увидеть вас еще раз… Только один раз…

— Ну уж… — Она остановилась, затем, как бы одумавшись, сказала: — О, только не здесь!