— И что? Машина моя вдребезги? Теперь придётся всю жизнь за неё выплачивать?

У неё приоткрылся рот, заморгала, видимо, поначалу даже не понимая, что я сказал.

— Какая машина? Как вы можете шутить! — с досадой воскликнула она. — Вы — национальный герой. Я успела отвернуть машину. Но за мной ехал автобус с детьми. Со школьниками. Вы понимаете? Ваша машина защитила их. Грузовик протащил её, но остановился. И дети не пострадали, — её голос дрогнул, сорвался, повлажнели глаза, ресницы, по бледной щеке скатилась слеза.

— А ребята мои, вы их домой отправили?

— Нет, — Эльза покачала головой. — Мы продлили им визы, возили по экскурсиям — по Берлину, в Дрезден, Лейпциг, в Потсдам. А ваш друг Брутцер проводил репетиции в «Берлинер Ансамбль». Да! Ксения создала замечательную линию одежды. Макс Кляйн в полном восторге. Сейчас эти платья сошьют и представят вначале у нас, а потом на ярмарке в Лейпциге.

— Значит, все нормально, — вздохнул я.

Мне самому хотелось поехать на экскурсии, в галерею Дрездена, репетировать в театре Брехта. Но, увы, все прошло мимо меня. Но я не мог жаловаться. Моё сознание вернулось в тело, оживило его. Надолго ли?

— Эльза, а если бы я не пришёл в себя?

Она вздохнула, а я взял её руку, приложил к своим губам. Я не знал, как выразить ту благодарность, которую испытывал к этой женщине. Не понимал, почему она так заботится обо мне и ничего не требует взамен. Может, я — бездушный истукан, который не отзывается на её призывы? Но она даже намёком не обозначает то, что ей нужно. Если бы не Марина, не мои чувства к ней, я бы сам предложил Эльзе отношения. Но я видел у неё на безымянном пальце левой руки обручальное кольцо — у европейцев они носят кольца так. Но она никогда не говорила о муже, о своей семье.

— Я не могла быть уверена, что вы вернётесь, но для вас все равно сделали послабление. Вы — национальный герой нашей страны. Эрих Хонеккер подписал указ о награждении вас орденом Дружбы. Плюс медаль за спасение людей. Вы вернулись и это главное. Выздоравливайте.

Она встала, постояв пару минут, развернулась и вышла из палаты. А я какое-то время лежал, в странном расслабленном оцепенении, переваривая её слова. Пытаясь понять ее чувства.

На обед я уже смог пойти в столовую больницы. Медсестра принесла мне красивый халат из ярко-синей махровой ткани с бордовыми отворотами.

В столовой, довольно большом помещении, заставленным столиками с пластиковыми столешницами, уже сидело с десятка мужчин. Перед каждый стояли тарелки, чашечки. При чем я заметил, что блюда у многих разные. Меня встретила официантка, стройная девушка в форменном светло-голубом платье, белый чепчик украшал её уложенные крупными жёсткими локонами тёмные волосы. Милая улыбка на некрасивом лице с длинным носом. Провела меня до столика у окна, где я мог наблюдать дворик, засаженный рядами елей, идеально ровные заасфальтированные дорожки, скамейки. Там прогуливались пациенты, часто в сопровождении медсестёр, которые бережно придерживали их за локоть.

Но я тут же отвлёкся, когда та же девушка, появилась рядом с подносом, с которого выставила на столик передо мной невероятно ароматно пахнущие едой тарелки. И когда это вся эта роскошь хлынула мне в нос, у меня опять рот свело от выступившей слюны. Охватило ужасное чувство голода, словно не доедал годами. Но я постарался взять себя в руки, начал есть медленно и осторожно, хотя на самом деле хотелось бросать куски в рот, даже не жуя. По обыкновению местной кухни девушка выставила две бутылки пива, открыла аккуратно и этот пряный острый запах ещё сильнее заставил наброситься на еду.

— Не возражать, я присяду?

Я поднял глаза на говорившего. Около моего столика возник мужчина в голубом халате, вытянутое лицо, светлые редкие волосы, выступающий нос с горбинкой. Стандартная немецкая внешность. Жестом я показал, что гость может сесть. Говорил он по-русски, с обычным для немца акцентом, немного резко, но понятно.

— Меня звать Маттиас Хайнрих.

— Я — Олег Туманов, — я протянул ему руку, которую он несильно сжал.

— Говорят, вы хороший шахматист, — сразу начал он, взял вилку с ножом, начал аккуратно нарезать свой шницель на кусочки.

— Хотите со мной сыграть? Я не против. Насколько я хороший, не знаю. Не гроссмейстер и не мастер спорта.

— Ну тогда договорились, — обрадовался мой собеседник. — Тогда после обеда сыграем, здесь в столовой. Согласны?

Я подумал, что неплохо проверить собственные мозги, насколько они хорошо работают. Все-таки после того, что рассказал мне врач, моё мышление могло серьёзно пострадать. Встряска не помешала бы.

После того, как я разделался со своим обедом, ко мне, наконец, пришло приятное состояние сытости и расслабленности. Когда Маттиас доел свой обед, до последней крошки, ушёл и вернулся с большой «чемпионской» деревянной доской и шахматными часами, что удивило меня. Видно, здесь в шахматы любят играть серьёзно.

Поначалу я подумал, что все уйдут из столовой. Но всё оказалось, наоборот, когда немец раскрыл шахматную доску и расставил фигуры, поставив рядом часы, нас окружили все те, кто находился в столовой. И даже кажется, пришёл кто-то ещё. Я не очень люблю играть при зрителях. Шум, разговоры, подсказки раздражают меня. Но тут не я устанавливал правила.

Маттиас схватил две фигуры с доски, спрятал за спиной, спросил с хитрой улыбкой, в какой руке. Оказалось, что я буду играть чёрными. Маттиас с мягким стуком вернул фигуры, и выложил перед собой блокнот и ручку.

— Вы не записывать ходы? — спросил меня.

— Я запомню.

Мы начали играть, и с каждым ходом, который делал мой соперник, во мне росло напряжение и досада — я никак не мог оценить его стиль, просчитать, как он будет ходить. Обычно я быстро понимаю, как играет мой оппонент и уже под его манеру вырабатываю стратегию. Но Маттиас резко менял игру. И очень быстро я понял, что проигрываю. Раздражало, что иногда немец задумывался, и будто прислушивался к чему-то. Опускал глаза, потом поднимал к потолку. И лишь после этого делал ход. К середине партии я уже ощущал, что сделать ничего не смогу. И сдался. Маттиас искренне огорчился, с сожалением бросил взгляд на доску, где стояло ещё много фигур, и протянул с явной досадой:

— Герр Туманов, но вы ещё можете отыграться.

— Нет. Я вижу, шах и мат через пять ходов. Спасибо за игру, — я протянул ему руку.

Встал и ушёл в палату, совершенно раздосадованный, злой на себя, и на свою немощность. Этот немец уделал меня, довольно сильного шахматиста, вчистую. Так я никогда не проигрывал. С таким душераздирающим треском.

Улёгся на кровать, мысленно вновь и вновь возвращаясь к партии. Анализируя свои ходы и соперника. Неужели мои мозги перестали работать? И это лежание в виде трупа разрушило моё мышление?

Кто-то постучал в дверь палаты. Вошло двое. Один невысокий, плотный мужчина с грубыми чертами лица, мясистым носом и полными губами. Второй более худой, сухой, с высоким выпуклым лбом, чей размер увеличивали сильные залысины темных с проседью волос.

— С кем имею честь? — спросил я резко.

— Вольфганг Ульман, — представился более худой.

— Шмидт Лотар, — представился второй.

— Вы извинить нас, герр Туманов, — произнёс Ульман. — Наш розыгрыш.

Я с удивлением воззрился на него, перевёл взгляд на второго.

— Мы разыграли вас, — смущённо добавил Лотар. — Маттиас играл не сам, мы ему помогали.

— Вы — гроссмейстеры?

— Да, — сказал Ульман просто, без высокомерия. — Чемпион ГДР по шахматам. Ваш врач сказать, чтобы мы сыграть с вас. Он хотеть знать, насколько вы восстановиться. Но мы решить играть вдвоём.

— То есть, два гроссмейстера, один из которых чемпион по шахматам, играли против меня одного? Я даже не мастер спорта.

Зачесались руки дать в морду каждому из этих немцев. Может быть, им очень хотелось унизить меня при всех в столовой. Мол, какой-то русский приехал в Берлин, надо поставить его на место. Не сказал ни слова из того, что хотелось бросить в физиономии этих бюргеров.