— Олег, ну что ты как оперный певец пытаешься петь, — к нам подошёл Брутцер. — Ты расслабься, получи удовольствие. Похулигань.

Я бросил на него раздосадованный взгляд, злясь и на себя, и на него. Он вёл себя уже, как хозяин здесь, распоряжался мною, будто я реально подневольный актёр.

— Ну все-все, — он поднял руки, словно отгораживаясь ладонями от моего недовольства. — Делай, что хочешь.

Отошёл в сторону, оперся спиной о другой рояль, не сводя взгляда с нас с Хартманом, сложил руки на груди.

— Георг, давайте я буду петь, по-своему, как мне хочется, а вы будете подыгрывать?

— Окей! — спокойно отозвался пианист.

И тогда я начал петь в стиле Синатры, глухо, сипло, как я себе представлял гангстера. И услышал именно тот аккомпанемент, который правильно следовал моим потугам. Спев ещё пару зонгов от имени Мэкхита, я уже начал успокаиваться.

Когда мы продолжили репетицию на сцене, к Георгу присоединилась ещё пара музыкантов: пожилой седой мужчина отлично играл на саксофоне, а немолодая полная женщина в просторном коричневом платье — на скрипке.

Где-то к середине первого акта я вдруг ощутил, как разнится игра моих подопечных от того, что я видел раньше. Они произносили реплики, двигались, словно всю жизнь играли на сцене. И мне казалось, что на их фоне я выгляжу жалко, по-дилетантски, словно в профессиональный театр забрёл какой-то бомж с улицы.

В перерыве я ушёл в гримёрку, которая совсем не походила на ту, что была у меня в театре Горького. Небольшая комната с трёхстворчатым трюмо, утыканным по краям ярко-горящими лампочками, простой стул. Я плюхнулся на него и мне захотелось запустить чем-нибудь в своё бездарное отражение.

— Олег, что с тобой? — за моей спиной появился Брутцер, и в его голосе звучала не злость или досада, а скорее жалость. — Почему ты такой скованный, зажатый? Ты же всегда просто фонтанировал импровизациями. Не восстановился? Ну отдохни. Перенесём прогон на завтра, на послезавтра.

— Эд, я не могу играть! — выпалил я своему отражению. — Ребята играют прекрасно, а я на их фоне профан, шут ряженный.

Брутцер отошёл к окну, широко улыбнулся и посмотрел на меня, как на маленького ребёнка, который лепечет какие-то глупости.

— Олег! Ты — национальный герой. Звезда постановки. Чтобы ты не сказал, как бы ты не сыграл, тебе будут внимать! Как Богу! Я серьёзно. Да поверь в себя, чёрт тебя дери!

Слова Брутцера не успокоили меня, не заставили в себя поверить. Подумал, что никогда больше не свяжусь с постановкой, с театром. Слишком много это забирает нервов, усилий, здоровья. И зачем? Ради чего?

— Давай, выпей коньячку, — Брутцер протянул мне стопку с янтарной жидкостью. — Успокоишься.

— Ты думаешь, я пьяным буду лучше, что ли играть и петь?

— От одной стопки не опьянеешь. Зато будет легче.

Еле сдержался, чтобы не послать его матом, но ссориться не хотелось. Брутцер явно собирался помочь, но только злил меня ещё больше. Его забота и опека, будто я — маленький ребёнок, меня раздражала.

— Эд, я себя нормально чувствую. Не приставай. Ты же видел на прогоне, что я в норме.

— Ты тогда был в норме, а сейчас ты весь трясёшься. Я же вижу.

Я промолчал, посмотрелся в трёхстворчатое трюмо, состроил глупую рожу. Растянув пальцами рот, высунул язык. Одёрнув костюм, который сшила Ксения, направился к сцене.

— Ну, не пуха, — прокричал мне вслед Брутцер.

— К чёрту, — с удовольствием бросил я.

Уже из оркестровой ямы слышались громкие яростные аккорды Хартмана, заливалась соловьём скрипка, резвился руладами саксофон. Чем больше мы репетировали, тем сильнее мне нравилось петь под живую музыку. Фонограмму мы оставили только, как фон, а все зонги перепели под рояль, скрипку и сакс.

И я вышел на сцену в длинном кожаном плаще, шляпе «федора», чтобы спеть первый зонг — балладу Мэкки-ножа, как уличный певец, а потом смешаться с толпой, напугав бедных бюргеров.

Медленно разошёлся тяжёлый ярко-красный занавес с голубем мира, показав толпу из наших ребят, медленно прогуливалась семья Пичем, и Ксения, как всегда, блистала нарядом. Я неспешно и вальяжно вышел из-за занавеса, сделав несколько танцевальных па, уловив момент первого аккорда, начал петь балладу. И закончив последний куплет, должен был пройтись в толпе, пугая всех. Но тут произошло что-то невероятное. Весь зал разразился такими овациями, что я на миг оцепенел. Застыл, стараясь не выходить из образа. Зрители начали вставать, не переставая хлопать.

И когда овации стихли, и зрители уселись на свои места и воцарилась тишина, ещё пару секунд я не мог прийти в себя, но потом вновь, как советовал Брутцер, отделил себя от зала стеной, словно там, в этой темноте никого не было, и я существовал только в замкнутом пространстве сцены.

Я ушёл за кулисы, остановился рядом с полками, на которых лежала многочисленная аппаратура, какие-то мотки проводов, и отсюда наблюдал за тем, как Аркаша Горбунов разбирается с нищим Филчем. Оба парня играли отлично, даже чересчур. И в душе кольнула ревность к Брутцеру, благодаря профессионализму которого удалось довести наше исполнение до совершенства. Но успокоиться после первого приёма я никак не мог. Брутцер, видно, знал об этом. Хотя я его слова не воспринял всерьёз.

И спектакль наш покатился дальше. Что мне нравилось в этом театре — сцена вращалась, мы устанавливали одни декорации, круг бесшумно разворачивался и, пожалуйста, вместо дома Пичема, возникла конюшня, где Мэкхит собрался праздновать свадьбу с Полли Пичем. Почему-то вспомнилось, что для этого круга поначалу использовали двигатель от танка Т-34. Но сейчас, конечно, в конце 1970-х годов сделали уже более подходящую систему.

Ксения вновь вышла в своём ослепительном свадебном платье, нечто невероятно воздушное, полупрозрачное, она казалась ангелом, который спустился с небес. Только крыльев не хватало. И ощущал кожей, всеми фибрами души, как по залу прокатывается вздох, когда девушка выходит на сцену, говорит свою реплику, поёт. Голосок у неё был, что называется, «воздушное сопрано», ограниченного диапазона, но невероятно сексуальный. Брутцер постарался поставить. Нечто в манере Мэрилин Монро, с какой-то особой наивностью, но в то же время чувственной интимностью, будто пела она для меня одного, и в то же время для каждого зрителя в зале.

После окончания первого акта, я взбудораженный, но счастливый ушёл в гримёрку, разлёгся на диванчике, забросив гудящие ноги на спинку. Прикрыл глаза, но мысленно все равно передо мной крутились сцены из первого акта, звучала музыка.

— Ну, вот видишь, ничего сложного.

Голос Брутцера заставил недовольно открыть глаза и присесть на диване. Я пронзил его таким взглядом так, что будь у меня в глазах лазер, разрезал бы на мелкие кусочки. Но наш режиссёр и ухом не повёл. Плюхнулся на стул, достал пачку «Мальборо» и закурил, выпуская струйку дыма маленькими колечками.

— Эд, не кури здесь. И так дышать, мать твою, нечем.

— Ну чего ты такой нервный, Олег? Пойду на террасу. Оттуда такой вид открывается — просто загляденье. Кстати, я тебе сразу не сказал. Чтобы ты зараз не обосрался от страха. Ты знаешь, кто тут в ложе сидит? Справа от сцены?

— Понятия не имею, — сложив руки на груди, я постарался вложить во фразу все своё недовольство вторжением незваного гостя.

— Сам! — Брутцер хитро ухмыльнулся, показав указательным пальцем на потолок.

— Неужели сам дорогой Леонид Ильич пожаловал? И он даже понял, что на сцене играют?

Я вспомнил, как наш генсек как-то посетил спектакль и громко спрашивал, что происходит на сцене.

Брутцер хохотнул, но потом серьёзно сказал:

— Эрих Хонеккер со свитой там. Понял? Он решил на тебя посмотреть. На национального героя.