Всё шло по плану, девушки начали ругаться, выясняя, кто из них больше меня любит. Вспыхнул золотистый свет из софитов, когда они вышли на край сцены, чтобы исполнить дуэт ревнивец.

И тут словно пахнуло ледяным ветерком — я увидел третьего стрелка. Он сидел на техническом балкончике, с которого устанавливают софиты, их свет отразился от окуляра оптики винтовки. И положив ее на металлическое ограждение, мерзавец целился прямо в ложу Хонеккера. Сверху, с этого места он легко мог «снять» нашего высокого гостя. А я мучительно соображал, как помешать киллеру.

Размышлял я о том, как снять этого мерзавца, буквально пару секунд. Меня осенило. Девушки в ярком круге света исполняли свой дуэт ревнивец, и все внимание зала приковано к ним. А моя клетка погрузилась во тьму, да и после яркого света софитов, все равно мало, что можно было разглядеть. Так что я выкатился из своей «тюрьмы», и по-пластунски добрался до края кулис. Чуть приподнявшись, рванул рычаг, который опускал балкончик. Он понёсся вниз так стремительно, что сиделец там явно ощутил себя космонавтом в невесомости. Выпустил из рук винтовку, которая с диким звоном сверзилась вниз. Но его заглушил яростный визг саксофона — дамочка владела им виртуозно. Как только балкончик повис, подпрыгивая на канатах над сценой, киллера-неудачника прижало к полу, он распластался там, как раздавленная лягушка. Чуть приподняв голову, осоловело уставился на меня. А я схватил его за шиворот, стащил на пол и отметелил от души. Дотащив до кулис, нашёл очередной моток верёвки, связал ему руки, ноги. И ещё раз вмазал по роже. Винтовку я захватил с собой, также ползком вернулся в клетку, спрятал оружие под лавку.

И вот я услышал хор Ксении и Ани:

Зал ответил рукоплесканьями. А я начал ждать финала, когда меня, то есть моего бандюгана, отведут на виселицу. И подумал, что я-то меньше всего её заслужил, а вот те трое уродов, которых я обезвредил — вполне.

Впрочем, та лёгкость, с которой удалось это сделать, вызывала у меня сомнение в том, что эти мерзавцы действительно хотели убить Хонеккера. Но тогда что? Имитация? Но зачем?

Наконец, после торговли с тюремщиком Смитом, который так и не получил от меня тысячу фунтов, моего героя повели к виселице. Теперь она выглядела ещё страшнее и мрачнее, когда на ней скрестились лучи софитов. И зал замер, воцарилась странная глубокая тишина, хотя пару раз я расслышал всхлипыванья, будто кто-то боялся, что меня действительно повесят.

Но тут по плану сошлись две стороны занавеса, раздался звук падающей крышки люка, в который должно упасть тело повешенного. И вновь занавес разошёлся, демонстрируя гроб, и меня, лежащего в нем. И тут я услышал явно пробежавший по залу вздохи и всхлипывания.

Но всё закончилось благополучно. Прибыл королевский вестник в виде шефа полиции Брауна, наградил меня званием дворянина, подарил кучу денег. И я под фанфары, которые исполняли наша троица, станцевал с Дженни-Жанной, Люси-Аней и, конечно, Ксенией, которая на этот раз нарядилась в черное платье вдовы, но выглядело в нем прекрасно.

Когда актёры вышли на поклон, я услышал какой-то шум в ложе, где сидел Хонеккер. И он сам прошёл по проходу между рядами партера, взошёл на сцену. Подошёл ко мне, пожал мне руку, потом сказал все на довольно хорошем русском языке: «Благодарю всех актёров». Потом повернулся к залу, обняв меня за плечо и показал залу большой палец. Улыбнулся.

И тут уже зал разразился такими аплодисментами, что почему-то напомнило мне материалы съезда КПСС: «громкие аплодисменты, переходящие в овации, зал встаёт». И действительно все зрители поднялись со своих мест и невероятно громко начали хлопать. Жаль, что в немецком театре не принято дарить цветы. Мне бы хотелось, чтобы девочкам вручили букеты.

Когда, наконец, овации стихли, Хонеккер ушёл в сопровождении охранников, и я отправился в свою гримёрку. Меня трясло, дрожали руки, ноги подгибались. Но мне не хватало реальной радости, в глубине души ворочался червячок сомнения, что мы это заслужили.

Устало сняв пиджак, повесил его на вешалку и только сейчас увидел свою рожу в зеркале. И не смог удержаться от ухмылки. Досталось мне здорово. Под левым глазом расплывался синяк, и всю физиономию покрывали алые царапины, костяшки пальцев я сбил в кровь. И всё это болело, саднило так, что заныла голова, отяжелел затылок. И я вспомнил про лекарство от головной боли, которое нашла для меня Ольга Новикова. Но сейчас с собой у меня его не было. Пришлось взять полотенце, намочить холодной водой и положить на разгорячённый лоб.

Кто-то довольно робко постучал, и я крикнул: «Komm! Nicht gesperrt!»[50], снял полотенце с лица и увидел в голубом брючном костюме Эльзу, из всех украшений — на шее, оттеняя ее тонкие ключицы — колье из белого металла с голубыми камнями. Она присела на край дивана, погрузив в облако из аромата ее духов, нечто нежное и в то же время дразнящее, вызывающее яростное желание. Взяла меня за руку, словно больного, проговорила негромко, но с большим чувством:

— Вы были великолепны, Олег. Это настоящий успех. Эрих хочет подписать указ о вашем награждения высшим орденом нашей страны.

— Карла Маркса?

— Разумеется. Вместе со званием «Герой ГДР». За ваш геройский поступок по ликвидации этих подонков.

— Эльза, неужели ваша контора не знала об этом? Как вообще это могло произойти?

Она встала, отошла к окну, сложив руки на груди. Помрачнела, сузились глаза. Она не удивилась моим словам, будто я давно знал, что она агент Штази.

— Если бы мы этим занимались, то такого безобразия не произошло. Но охрана решила действовать без нашего участия.

От удивления я даже присел на диване, воззрился на неё с таким недоумением, что она тяжело вздохнула, раздувая ноздри маленького носика.

— Это непрофессионализм, поверьте.

— Головы теперь полетят? — предположил я.

— Это решит сам Эрих.

Я не поверил ей тогда. Но когда мне прислали приглашение в «Дворец республики» на награждение, я ощутил вначале, что просто сплю, или на какой-то момент переместился в сказку. И эта сказка оборвётся, и вернёт меня в серую обыденность.

— Ну что ты расселся тут? — с шутливым осуждением бросил мне Брутцер. — Одевайся, ехать уже надо.

— Ты собрался ехать со мной? — я повернул голову в сторону режиссёра, который уже стоял одетый в приталенную куртку красно-белого цвета.

— Ну надо ж тебя поддержать, а то ты опять трясёшься. Вон как ручки дрожат. И белий-белий, как снег.

— Не дрожат у меня ручки. А белый я…

Вспомнил, что пришлось здорово запудрить мои синяки и царапины. Вскочил с кресла, ушёл в душ, ещё раз посмотрелся в зеркало. Хорошо ли я замазал свои раны. Вернувшись в наш номер, я поискал на вешалке в прихожей свою куртку и вдруг заметил, что там висит ещё одна, укрытая целлофаном.

— Ты себе прикупил ещё одну?

— Нет, — Брутцер усмехнулся как-то хитро. — Это для тебя принесли, вместо той, у которой дырка в спине. Давай надевай и поехали. Внизу машина ждёт.

И откуда этот проныра все узнал? Куртка эта оказалась немного мне великовата, но я подтянул пояс и получилось очень даже неплохо. Модная, ярко-синего цвета, что называется «электрик», воротник-стойка, масса карманов на молниях. Молодёжный стиль, но мне понравилось, как она сидит.

— Да хватит любоваться, — Брутцер стукнул меня по спине. — Пошли, красавец. Нас ждут великие дела!