Эльза не говорила ни слова, ни протестовала, лишь расслабленно сидела, откинувшись на спинку. Когда, наконец, мне надоело низко летать по берлинским трассам, я затормозил на площади перед Бранденбургскими воротами, за которыми начинался враждебный западный Берлин. Помолчав, повернул голову к своей спутнице:

— Эльза, и что я должен сделать для вас за все это, что вы сделали для меня?

Сделал акцент на слово «вас», чтобы она поняла, что речь не только о ней.

— Вы думаете, мы хотим сделать вас информатором?

— Эльза, я ведь догадываюсь, что вы — сотрудник «Штази».

Она вновь вытащила из сумочки пачку сигарет «Cabinet», закурила, выражение лица стало отрешённым.

— Да, верно. Нам бы хотелось вас использовать. Когда я увидела ваш спектакль, не думала об этом. Но здесь, когда вы получили такой успех. Вы можете ездить в другие страны.

— В ФРГ?

— И не только. В Болгарию, Румынию. Другие страны. Вы можете ездить туда, как музыкант и учёный. Нам нужны лишь впечатления от людей, с которыми вы будете общаться.

— Вы хотите, чтобы я заводил шашни с секретаршами больших чиновников? Я не буду таким заниматься.

Она метнула в меня такой изумлённый взгляд, что я понял, что ошибся.

— С чего вы взяли⁈ Даже в мыслях не было. Was für ein Unsinn⁈

Я не стал рассказывать о том, что знал об операции «Ромео», которую проводило «Штази», вербуя с помощью красивых мужиков сотрудниц разного рода вражеских организаций. Судя по глазам Эльзы, её удивление было искренним.

— Олег, нам нужны только впечатления.

— Я вам и так об этом могу рассказать. Всем уже надоело строить коммунизм. Советский союз сжирают тяжелейшие проблемы: умирающее сельское хозяйство, нарастающий дефицит самых необходимых товаров и продуктов, за которыми нужно гоняться, переплачивать спекулянтам, или стоять в очередях. Привилегии партийных шишек, которые получают спецпайки, отовариваются в закрытых магазинах, отдыхают в закрытых санаториях. Простых людей все это раздражает. Они хотят перемен. Им надоел шамкающий генсек, о котором сочиняют анекдоты. Если не решить эти проблемы Советский союз рухнет. А если Советский союз перестанет существовать, весь Варшавский договор рассыплется, как карточный домик. Все страны переметнулся на сторону НАТО.

У моей спутницы так широко раскрылись глаза, приоткрылся рот, что я подумал, она в шоке:

— Советский союз перестанет существовать? Как это возможно⁈ Что вы такое говорите⁈

— Эльза, представьте себе ситуацию, что пройдёт, не так много лет, не больше десяти, и к власти в Союзе придут люди, которые возьмут курс на капитализм, на рыночные отношения. Союз развалится на отдельные государства. А Германия, наоборот, воссоединится, берлинскую стену, — я махнул в сторону Бранденбургских ворот — сломают. Восстановят метро, снесут Дворец республики, здание МИДа. И вы потеряете работу.

— Да с чего вы это взяли⁈ — выпалила она, став мгновенно пунцовой. — Откуда у вас такие сведения⁈

— Ну представьте себе, что я на самом деле попаданец из будущего. И знаю, чем все это закончится. Вернулся в молодое тело, чтобы прожить все заново. Но я не знаю, как все изменить…

Эльза вдруг стала серьёзной, сузив глаза, отчеканила:

— Да, мы давно подозревали, что вы — шпион.

Резкий визг тормозов ударил по ушам, рядом с нами остановился закрытый, выкрашенный серой краской фургон. Кто-то с силой распахнул дверь рядом со мной, грубо выдернув меня из машины, потащил туда. Бросил внутрь, и я пролетел рыбкой, ободрав руки и колени на шершавом, составленном из плохо пригнанных металлических панелей полу. Подтянувшись на руках, я уселся на скамейку. Ощущая омерзительный запах рвоты, крови и мочи, будто въевшийся в стены этого «гроба» без окон. Машина сорвалась с места, едва не сбросив меня на пол. Понеслась куда-то. Видимо, выехав за пределы Берлина, поскольку начала подскакивать на кочках, качаться из стороны в сторону.

Мы остановились. И тут же задние двери фургона со стуком распахнулись, и двое дюжих охранников в чёрной форме, с лицами, которые скрывали маски, ворвались внутрь. Схватив меня под руки, бесцеремонно выволокли наружу. Я вяло шевелил ногами, не пытаясь сопротивляться, вырваться, понимая, что это бесполезно. Я будто превратился в тряпичную куклу, без мыслей, без воли. По заасфальтированной дорожке, мы подошли к высокому бетонному забору, сверху которого клубами свернулась колючая проволока. По краям железных ворот, выкрашенных серо-стальной краской, мрачно возвышались вышки с охранниками, вооружёнными автоматами.

Открылась дверь, меня толкнули в спину, и я оказался внутри, увидев мельком высокое здание из серого камня, узкие окна скрывали решётки. У входа нас опять встретили охранники в черной форме, с автоматами наперевес. И я уже начал замерзать, все тело сотрясало крупная дрожь, хотя я не мог понять, из-за того, что я остался в одной рубашке и брюках, или из-за страха неизвестности.

Меня вновь больно толкнули в спину, так что я едва не упал носом в пол. Слева и справа прямой коридор, куда выходили двери с квадратными окошками. И невероятная тишина, которую лишь гулко прерывали шаги моих охранников.

Распахнулась дверь и меня втолкнули в камеру: стены, пол, потолок покрывали толстые резиновые маты. Внизу живота образовался словно провал, скрутило спазмом желудок, волосы зашевелились на голове, когда вспомнил, что такая отделка была в камерах тюрем «Штази», чтобы легче было смывать рвоту, кровь и мочу арестованных после пыток. Но я не сопротивлялся, не кричал, даже не пытался. Лишь ничком упал без сил на маты, и застыл.

С громким скрежетом надо мной сдвинулся люк в потолке, обрушился поток ледяной воды, обжёг словно кипяток. И тут я закричал.

И проснулся.

Рядом увидел стоящего с перекошенным лицом Брутцера в длинных до колен семейных трусах и майке. В руках он держал маленький эмалированный тазик.

Я присел на кровати, встряхнул головой. И пронзил его таким злым взглядом, на какой был способен:

— Ты что обалдел? Зачем ты меня облил, урод⁈ Как я здесь теперь спать буду?

Брутцер, опустился на кровать рядом, безвольно уронив тазик, его грудь тяжело вздымалась. Сглотнул комок в горле, кадык дёрнулся.

— Ты напугал меня, — произнёс он сиплым, чужим голосом. — Стал будить тебя, а ты не слышишь. Дёргаю за плечи, а ты холодный, как мертвец. И как будто и пульса нет. Я думал, что ты умер. Но потом вспомнил, что с тобой уже такое было.

Ничего не ответив, я ушёл в душ, включил горячую воду, ощущая, что внутри меня словно вырос здоровенный сугроб, из-за которого бьёт холодная дрожь, будто электротоком. И я пытаюсь растопить его, но мысли вновь и вновь возвращаются к моему кошмару. Он был невероятно реалистичным. Будто я действительно гонял по улицам Берлина, а потом оказался в тюрьме «Штази». В обычном сне не ощущаешь запахов, звуков, все безмолвно и стерильно. А здесь всё ужасно правдоподобно, хотя сейчас я понимал, что гонять по Берлину мне бы точно никто не позволил.

Когда вышел из душа, Брутцер уже одетый в брюки и рубашку, сидел на кровати.

— Не поеду с тобой больше никуда, — пробурчал он, но в голосе я не заметил злости.

— Поедешь, куда ты денешься, — я похлопал его по плечу.

Натянул брюки, рубашку, причесался.

— Слушай, а если бы ты помер, мы что бы делали? А?

— Ну, если бы я умер, то отменили бы спектакль в «Берлинер Ансамбль», поехали бы на экскурсии по Берлину, Потсдаму, Дрездену. А то мы тут уже несколько дней, а ни в один музей не сходили.

— «Берлинер Ансамбль»? — Брутцер даже подскочил, глаза широко раскрылись. — Ты о чем?

— Я говорил с главрежем этого театра, Манфредом Веквертом. Он сказал, что наш спектакль надо показать в театре Брехта.

— Брешешь! Не может такого быть!

Он подскочил ко мне, вглядываясь в лицо, стараясь понять, шучу я или нет.