— Относительно.

— Хорошо. Тогда поговорим. — Я вошла без приглашения, как всегда. Мать всё-таки. И не какая-нибудь там — а графиня.

— Опять про капитана? — устало спросил он, потирая висок.

— Да при чём тут капитан. Хотя… раз уж ты упомянул, — я села напротив, подперев подбородок рукой. — Мужчина, между прочим, выдающийся. Плечи, рост, темперамент, шпагу держит твёрдо — в общем, ты мог бы с него пример брать.

— Мам! — поморщился Рудольф.

— Что «мам»? Думаешь, мне не видно? Супруга-то твоя — женщина прелестная, характер что надо, а ты с ней обращаешься, как с канцелярским отчётом. Раз в месяц открываешь, подпись поставишь, и снова на полку.

Рудольф покраснел, как переспелый помидор, и тут же вскочил:

— Ты… ты подслушивала?!

— Господи, да не нужно подслушивать, чтобы видеть, что у вас в отношениях — скука смертная. — Я вздохнула. — А я, между прочим, хочу внуков. Я уже навоевалась, повисела над пропастью, побывала в плену, чуть не умерла… И что, ни одной крошечной копии себя на коленях?

Он сел обратно, осознав, что против меня, как всегда, аргументов немного.

— Мы пытаемся… — пробормотал он.

— Пытаетесь? А как? Чинно, праведно, по расписанию? Вечером, строго с восьми до восьми двадцати, не глядя в глаза и не дыша?

— Мама! Я не собираюсь с тобой это обсуждать! — вспыхнул сын.

— Я просто интересуюсь, как женщина, — пожала я плечами. — И как та, кто знает, как добиться результата. Может, хочешь совета?

— Нет. Ни одного.

— А зря. Между прочим, если бы я в своё время не взяла всё в свои руки, тебя бы не было. Так что можешь сказать спасибо за то, что я оказалась в нужный момент сверху.

— МАМА! — взвыл Рудольф, по цвету становясь похожим уже не на помидор, а на черешню.

Я захихикала. И впервые за долгое время он тоже — и пусть уши стали цвета борща, но всё-таки.

— Слушай, — проговорила я тише. — Алеста у тебя — золото. Умная, добрая, хитрая, как лисичка. Только вот женщина она всё-таки. Ей нужны не только правильные и вовремя сказанные слова, а чувства. Страсть. Рудольфушка, будь ты человеком, ну.

Он молчал.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Я подумаю. Только ты обещай, что больше не будешь… э… вмешиваться в мою личную жизнь.

— Соглашусь, если ты перестанешь вмешиваться в мою. — Я протянула руку.

Он пожал её осторожно, как будто боялся подвоха.

— Хотя нет, — добавила я. — Один совет всё-таки дам: купи свечей, вина и не говори во время близости слова «план» и «график». Это убивает любое желание, поверь.

Он снова покраснел.

А я, довольная собой, покинула кабинет, прихватив пару вишен с блюда.

На следующее утро я проснулась от странного звука. Точнее, от целого оркестра звуков: хлопанья, визга и… смеха?

Я приподнялась на подушках, зевая, как приличная вдовствующая графиня, и в следующий миг в лицо мне прилетела другая подушка — с размаху.

— Алеста! — заорала я, выбрасывая ноги из-под одеяла и хватая подушку как оружие массового поражения. — Ведьма ты проклятая! Что это, чёрт подери, было?!

В дверь тут же заглянула она — сияющая, растрепанная, и с глазами, полными невинности. Ужасно фальшивой невинности.

— Это мой способ выразить благодарность, милейшая графиня! — пропела она, поклонившись. — Вы спасли мой брак. А я — спасаю ваше утро от скуки.

— Ты запустила в мою комнату зачарованные подушки?! — Я ткнула пальцем в ещё одну, которая в это время грациозно парила под потолком. — Они устроили междусобойчик! У меня в спальне!

— Ну, может, им просто захотелось любви и тепла, как и вам. — Она подмигнула. — И кто сказал, что подушки не могут чувствовать?

— Алеста…

— Да?

— У тебя три минуты, чтобы всё это развеять. Или я превращаю твою любимую метлу в треску. Вареную.

— Ужас, как скучно! — вздохнула она, но щёлкнула пальцами. Подушки послушно бухнулись на пол, и одна, видимо, особенно строптивая, застряла в шторах. — Ну не держать же в себе благодарность, в самом-то деле.

Я уже не злилась. Не по-настоящему. Хотя сквозь хмыканье и ворчание чувствовала: внутри у меня поёт что-то тёплое.

— Ты всё равно ведь ещё что-то задумала, — пробурчала я, закалывая волосы. — Я тебя знаю. Твоя благодарность меня пугает.

— О, да! — радостно кивнула она. — Но только после обеда. Я заказала вам сюрприз. В саду. Надеюсь, вы не боитесь крыс?

Я замерла.

— Это… шутка?

Она послала мне воздушный поцелуй и исчезла. И я осталась стоять посреди комнаты с ощущением, что это — ещё не конец веселья. Определённо не конец.

***

Я уже думала, что день закончится спокойно — насколько вообще может быть спокойным день, начавшийся с магической атаки подушек. Но стоило мне выйти на террасу с бокалом чая, как из-за поворота аллеи донеслась громкая ругань:

— Вашу мать.

Я замерла. Голос был знаком до дрожи в пальцах. Холодный. Чёткий. Раздражённо-взбешённый. Один из тех, при которых новобранцы выстраиваются в шеренгу сами по себе.

Капитан.

Я поспешила к источнику шума — и, обогнув угол, едва не поперхнулась.

Капитан стоял на дорожке посреди сада. В мундире. В мундире, покрытом… перьями. Под ногами валялись останки десятков подушек. Его строгая прическа была слегка растрепана, а на плече сидел белоснежный голубь, потрясённый происходящим не меньше нас.

Я хрипло выдохнула:

— Алеста.

Он повернулся, увидел меня — и на миг в его глазах мелькнуло облегчение. А потом раздражение снова взяло верх.

— Это всё она, — сообщил он, как отчёт на утреннем построении. — Я шёл на доклад. А они напали.

— Подушки?

— С перьями, — уточнил он. — И с подлым выражением. Клянусь, одна пыталась меня задушить.

Я едва не расхохоталась, но сдержалась. Всё-таки мужчина пережил настоящее унижение.

— И ты отбивался?

Он кивнул мрачно. Потом, словно устыдившись, поправил мундир — что лишь усугубило положение, потому что из воротника вылезло ещё одно перо и упрямо застряло у него в волосах.

— Позволь…

Я протянула руку и сняла его. Наши пальцы почти соприкоснулись, и вдруг — всё стихло. Сад, птицы, перья. Он снова посмотрел на меня не так, как обычно. Не как на графиню. А как на женщину.

— Ты в порядке? — прошептала я.

— Только если ты тоже, — ответил он так тихо, что мне пришлось наклониться ближе.

И в следующий миг его руки легли мне на талию. Осторожно. Почти с благоговением. Я не сопротивлялась. Слишком тепло, слишком правильно, слишком… я этого хотела.

Он поцеловал меня. Не так, как тогда, у варваров. Там это было с отчаянием. Сейчас же с чувством. С уважением. Но всё ещё с той же силой, будто внутри него грохотала буря, и я была его единственным якорем.

Когда мы отстранились, оба немного потеряв дыхание, я усмехнулась:

— Ты всё ещё в перьях.

— А ты, — хрипло выдохнул он, — пахнешь домом.

Молния пробежала по моей коже.

— Может, нам стоит поговорить… серьёзно?

— Без подушек?

— Обязательно.

***

Вечер опустился быстро. Солнце утонуло за вершинами деревьев, и над садом растянулось мягкое багряное небо. Я сидела в беседке, завернувшись в тонкий плед. Передо мной — чашка чая. На коленях — Алестина кошка, мурчащая, будто знала: мне нужно было это тепло, которым она делилась со мной.

Джереми пришёл, когда уже совсем стемнело. Без мундира, без шпор и громких, чеканных шагов. Просто остановился рядом и посмотрел на меня, как будто спрашивал разрешения. Я кивнула.

— Садись, капитан. Только без рапорта, прошу.

— Даже не рассчитывал, — буркнул он, садясь рядом. — Сегодня был насыщенный день.

— А вчера?

— Тоже.

— И завтра, полагаю, не лучше.

Он усмехнулся, устало проведя рукой по лицу.

— С тобой — определённо.

Молчание. Сначала напряжённое. Потом — уютное.

Я наконец сказала: