Сжимая губы, так что и сам напоминал гуся, тот выговорил, будто затверженный урок, своё послание.

— Господин проректор просили передать вам, чтобы вы не показывались ему более на глаза. Вот ваш документ об отказе в устройстве в наш лицей. А ещё будьте добры покинуть сегодня же сию комнату, — нарочито деловым тоном, отворачивая глаза, говорил зализанный клерк. — Господин Покровский Герасим Федорович, просили еще напомнить о долгах, ссуженных вам давеча.

К этому моменту я уже сообразил, достал из «картинок», что передо мной один из выпускников Демидовского лицея, ныне используемый проректором как мальчик на побегушках.

— А чего ж глаза отворачиваете, Василий Петрович? — усмехнулся я.

А ведь он был одним из тех, с кем я общался и кто вдохновлялся моими идеями, и, вроде бы как, стоял на моей стороне, когда я возмущался гнусным поступком Николая Михайловича Карамзина.

— Оттого, что более не желаю с вами иметь ничего общего. Боюсь, в приличном обществе вам показываться не стоит, — отвечал он.

— Ну и сука ты, — усмехнулся я.

— Позвольте! — он вскинул подбородок, но важности не обрёл, а только показал мне торчащий на худой шее кадык.

— А ни хрена я тебе не позволю. Я хоть многое и позабыл, но то, как ты со мной разом, и даже громче меня, кричал за всё хорошее против плохого, а сейчас сторонишься, будто бы от прокажённого… Сука ты и есть.

— Был бы я дворянином, вызвал бы…

— Для начала стань им. Университет хоть бы закончил. А пока оставляй документы. И… пшел вон, — сказал я.

Мне не ответили, хотя прилизанный так и пыхтел от негодования. А потом развернулся и последовал по направлению, указанному мной. Но и я не железный. Да еще и такие выверты случились! Мог и в лощеную морду дать.

Яркие картинки продолжали атаковать мозг. Голова, наверное, больше болела теперь уже от потока информации, а не с похмела.

Вот я только прибыл в Ярославль, когда меня попёрли из иезуитского Петербургского коллегиума, потом я поссорился во время соискания должности в Царскосельском лицее с самим биографом Александра I Николаем Михайловичем Карамзиным… Сообщество Демидовского лицея приняло меня сперва очень благосклонно.

Они меня слушали и признавали, что моё видение истории, а я, оказывается, и здесь историк… Так вот, не сошлись мы с Карамзиным во мнениях именно в свете подхода к историческим событиям и личностям.

А потом…

— Вот же гнида! — сказал, будто выплюнул, я.

— Чего же, барин, на Василия Петровича вы так… — начал было Митрич.

Я повернулся в сторону мужика, и, видимо, по моему лицу он понял, что сейчас лучше молчать.

Я вспомнил, как был опозорен в салоне жены Карамзина, Екатерины Андреевны. А ведь эта скотина, Михаил Карамзин, позвал меня туда, чтобы якобы примириться и спокойно поговорить о том, как я отношусь к его творчеству.

Да… Я нынешний вряд ли бы стерпел всё то, что я… вытерпел тогда. Как издевались эти хозяева жизни. Как они откровенно потешались над моим реципиентом. Спалил бы к черту тот салон и весь тот зверинец, что там обитает. Ну и я молодец… Поцеловал Екатирину, жену Карамзина.

А потом и начались гонения и опалы на меня. Общество быстро считало эту команду «фас» в отношении меня. И гляди-ка, без телеграфа и телефона справляются, чтобы быстро передать информацию. Ярославль уже в курсе.

— Я к проректору! — решительно сказал я, продолжая торопливо одеваться.

Так дело оставлять нельзя. Нельзя со мной как со щенком обходиться. И месяца я не проработал в Демидовском лицее, как меня гонят в шею. Может быть, я и решу заняться чем-то другим, но теперь, раз мне не понять кто, непонятно за какие заслуги, но даровал вторую жизнь, отступаться от принципов из своей первой жизни я не собираюсь. За своё нужно всегда бороться.

— Да помоги же ты мне одеться. Сам же видишь, каков я, — сказал я, посмотрел на Митрича. — Будут деньги, я расплачусь.

Мужик взял одежду, но при этом бурчал:

— Вот то самое и всем иным сказываешь… А грошей, как не было, так и нет.

Я не обращал внимание на ворчание Митрича, тем более, что он говорил тихо, чтобы я не слышал. Да и прав был во всем. Если обещал дать денег, то должен. Ему — точно, как тому, кто меня тащил на себе. А вот с иными долгами… не так все однозначно.

Я расставил руки в стороны, максимально, как только мог, рассмотрел себя. Тело не такое уж и запущенное. А что до меня, старика, так оно великолепно. И тот, кто ранее обладал этим телом не так и давно ступил на сколький от пролитого алкоголя путь.

— Может барин, обождать? Серчать господин проректор изволит, не ровен час…

— Нет, Митрич, сейчас, — твердо отвечал я, застегивая сюртук.

Если сильно растерян? Навалился ворох проблем? Никогда только не стой на месте и никогда себя не жалей! Лучше сожалеть о содеянном, чем об упущенных возможностях.

10 сентября 1810 года

Ярославль

Голова ещё кружилась, ноги заплетались, а я все-таки решительно вышел из избы, которая была для меня временным жилищем и состояла на балансе Демидовского лицея.

Я шёл к проректору, который даже не подумал о том, как должен вести себя человек чести, ранее дававший обещание. Как только он узнал, что именно привело меня в Ярославль, тут же решил погнать в шею. Так что мои пьянки… Того меня, прошлого — это результат байкота, отказа в работе.

Беспредел! Так дела не делаются.

Сам Демидовский лицей находился в так называемом Екатерининском доме, расположенном в том самом медвежьем углу, на небольшом выступе, где, вроде бы, и был основан когда-то город Ярославль. Историческое место.

Тут же должен был быть детинец, центр средневекового города. И, судя по всему, часть культурного слоя богатой археологии разрушен постройками. Когда такое вижу… Сердце кровью обливается. Сколько своей истории мы, наши предки похоронили?

Екатерининский дом — очень серьёзное строение, наверное, лучшее и монументальное в городе: четырёхэтажный длинный дом резко контрастировал и с другими кирпичными сооружениями, и особенно со множеством деревянных построек вокруг.

Мне выделили ветхий деревянный дом, в котором явно жил не только я. Но тут таких хватало. Может для персонала? Нужны же люди, обслуживающие и Демидовский лицей и гимназию.

И всё же мой предшественник был человеком непробивным, хлюпиком: другие преподаватели либо имели дома куда как получше, либо же жили при пансионе в отдельном крыле Демидовского лицея. Там и обстановка покрепче, крыша не свалится на голову, и даже перина имеется, а не на вялой соломе спят. Столоваться, опять же, можно с нормальной едой.

Подошел к крыльцу, оглянулся. Вот река, Волга! Красота! С другой стороны открывался вид на город. Так себе… Ничего особо красивого, кроме как просыпался исторический интерес.

Было тихо, из приоткрытых окон, на грани слышимости, доносился менторский голос одного из учителей. Ну явно учителя, который рассказывал о тангенсах и катангенсах.

А в остальном, ну может еще дворник в белом фартуке и с кудрявой рыжеватой бородой, нарушал тишину шарканьем своей метлы. Чуть тише, как-то интимно, шелестела листва нескольких дубов, росших почти на самом склоне, как только не падают.

И воздух… Чистый, без гари, выхлопных газов.

Не долго я наслаждался видами и экологией. Решительно дернул огромную и тяжелую дверь лицея на себя и направился к кабинету директора. Ноги сами несли к нужному месту.

Герасим Фёдорович Покровский, ныне исполняющий обязанности проректора лицея, был для меня занят. Тот же прилизанный парнишка бегом обогнал меня на полпути и уже сидел в приёмной у проректора.

— le directeur de l'état n'accepte pas, encore moins vous [фр. господин директор не принимает, уж тем более вас], — сообщили мне.