Уже скоро мы шли с Покровским в гимназию. Странно, что он прибыл пешком, а не на какой-нибудь бричке. Тем более, что на балансе гимназии явно был хоть какой-то экипаж.

Что? Тоже со мной решил поговорить?

— Я должен быть с вами несколько откровенным, господин Дьячков, — пройдя лишь несколько шагов, действительно начал разговор директор.

— Я весь внимание, — уже несколько усталым голосом сказал я.

И что им всем нужно от меня?

— Знаете ли вы, что Голенищев-Кутузов прибывает… в некотором противоречии с господином Карамзиным, с коим вы учинили ссору, и об этом знает весь высший свет? — спросил директор.

— Осведомлен, — несколько сухо ответил я.

Я даже не понял, откуда именно: моё ли послезнание подсказало или же память реципиента. Но в голове всплыли мысли и образы.

Да, на заре противостояния в Российской империи западников и славянофилов был такой сюжет, когда теория истории и в целом концепция развития Империи Карамзина столкнулась с серьёзным сопротивлением.

В какой-то момент на острие этого противостояния был даже Александр Сергеевич Пушкин, который считал, что русский язык самобытен и что в нём не обязательно должно быть много заимствований из языков иностранных. И что он динамичный и новые слова могут появляться в нем всегда. Выходит, что одним из адептов зарождающихся славянофилов был этот самый Голенищев-Кутузов.

— Мне нужно, чтобы вы перевели на себя всё внимание куратора просвещения губернии, — сказал директор.

Однако предложение это было… смелым, если не назвать его попросту наглым. Я посмотрел на Покровского с сомнением.

— Никифор Фёдорович, это… требует прояснения, — проговорил я для начала мягко, не желая начинать ссору. — Правильно ли я понимаю, что вы, опасаясь принимать чью-либо сторону в споре Голенищева-Кутузова и Карамзина, решили, что мне уже терять нечего, ибо я опорочил своё имя, и потому могу откровенно веселить проверяющего словами против его соперника? А потом, когда проверка уедет, вы сможете этак лёгкой рукой уволить меня, чтобы не вызвать гнев уже Карамзина?.. Помилуйте, господин директор, это лукавство, — сказал я.

И понял, что попал в точку. Покровский явно тяготился своим решением. И теперь пыхтел да смотрел в землю, не решаясь даже идти вперёд. Впрочем, я не стал ставить его в неловкое положение и тоже остановился. Нужно подумать, как ему в этом помочь, при этом окончательно себя не закопав.

Хотя было бы интересно увидеть, как будут выкручиваться он со своим братом, если вдруг Голенищев начнёт говорить о пагубности влияния Карамзина на отечественное просвещение. Не согласиться с проверяющим будет сложно. А согласиться — так накличешь беду от весьма влиятельного историографа его императорского величества Михаила Николаевича Карамзина. Или я сильно преувеличиваю возможности Карамзина?

И теперь Покровский-младший хочет, чтоб я своим телом закрыл амбразуру. Однако ж со всего нужно иметь свою выгоду.

— У меня есть встречная просьба к вам. Вы дозволите создать музей древности при гимназии. И это вам тоже пойдёт на пользу, а я уже найду, что в этот музей положить. А ещё: если те работники, которые нынче возводят фундамент будущего здания, принесут что-то особо важное, то вы поможете мне это выкупить у них, — сказал я. — Из фондов школы.

Это была одна из просьб, но, скорее, прозвучавшая как ультиматум. Но после этого мы оба спокойно пошли вперёд, будто ничто и не мешало нам вот так прогуливаться. И только лишь когда мы уже подходили к гимназии, директор коротко ответил:

— Я поспособствую вашему музею.

— Нашему, господин директор. И уж поверьте, если правильно подать музей, то проверяющий будет в восторге, — обнадежил я директора.

Покровский пошёл в сторону своего дома, расположенного рядом с гимназией, а я направился в пансион. Откровенно хотелось помыться, правда, я даже не представлял, как это можно сделать в тех условиях, в которых я жил.

Пришел, сел на стул. Попробовал облокотиться на спинку, услышал треск.

— Вот так и жизнь моя трещит… Ремонт нужен, — сказал я.

Итак… чтобы выбить главный козырь у Самойлова, я должен найти того убийцу, который орудует в Ярославле. Как это сделать, пока ещё не представляю, но обязательно об этом поразмыслю. Попробую…

Кроме того, мне нужно обязательно искать хоть какого-то покровителя. Иначе каждый день выдумывать новую схему и отбиваться мне, с моими возможностями, уже крайне сложно.

— Митрич? — спросил я, когда увидел на входе в пансион своего знакомого.

— Ваше благородие… так я это… вот, пришёл. Не нужно ли чего? — замялся мужик.

— А вот, может, ты мне и понадобишься совсем скоро, но пока нет. Не будешь же ты мне воду носить, чтобы я помылся? — усмехнулся я.

— Отчего же не принести?

Да, действительно, почему бы ему и не принести мне воды. Может, потому что эксплуатация кого-либо мне не нравится? Воспитан я в несколько иной традиции.

— А и принеси. А будет чем дальше расплатиться с тобой за труды твои, так в накладе не останешься, — сказал я.

Тянется, по всей видимости, этот человек ко мне. Наверное, тоже чувствует себя одиноким и брошенным, не воспринимается никем всерьёз. А я, наверное, первый, кто не назвал его скотиной или ещё какими-то словами, да не требовал, а, скорее, просил об услуге.

Я уже собирался лечь спать, когда в дверь постучали…

— Что же за день-то сегодня! — в сердцах бросил я, подходя к двери.

Подходил без опаски. По всей видимости, те, кто мог прийти за моей жизнью, отсрочили свой визит, посчитав, что я согласился на условия и попрал своё достоинство и совесть.

— Что же ты, сын мой? Ни на утреннюю не пришёл, ни на вечернюю, — спросил стоящий в дверях священник.

Этого мне ещё не хватало для полного счастья… И только я подумал, что отверчусь делами, как тот добавил новое:

— А нам есть о чём поговорить. И, во-первых, сын мой, ты расскажешь, что ж это за истории такие ты поведал отрокам: про лохматых чудищ и про времена допотопные. Аль учеников ты решил в безбожников перетворить?

Ну вот, мне ещё и проблемы с церковью прилетели. Что ж, поговорим с батюшкой, коли уж пришёл. Авось и от церкви не отлучит. А то в этом времени, которое кажется уже эпохой Просвещения, на деле отлучение от церкви — это отлучение от почти что и от всей жизни.

14 сентября 1810 года, Ярославль.

Строгий взгляд. Изучающий. Темно-русая борода, стелящаяся на грудь. Не густая, может, даже редкая, наверное, долго пришлось такую растить. Он смотрел на меня, как на врага народа, и было видно, как настроился спорить. А вот я устал от споров.

— Отчего же вы ни на заутреннюю, ни на вечернюю не приходите? — спросил человек в рясе.

А я почему-то воспринимал его как человека в форме КГБ, что ли. И взгляд такой же обличающий, будто бы я Родину злостным американцам продал.

— Батюшка, так всё в заботах. Вот зайду в класс да помолюсь на образ, и спрошу у Господа благословения на урок. Разве не ведаете вы, что меня и вовсе в полицейскую управу забирали… — говорил я, прекрасно понимая, что слова звучали как оправдание.

А в таком случае уже я несколько терял свои позиции.

Предполагал ли я, что могут быть проблемы с церковью из-за того, какие первые уроки дал детям? Что ж, от себя не скроешь, такая мысль была. Но что же мне, привирать, чего-то не рассказывать, скрывать от своих учеников? Да я и так многое умолчал. Не говорил, например, что человек произошел от обезьяны…

Ведь это получится, что не бог его таким сотворил. Не приведи Господь.

Можно было бы что-то еще не рассказать, но куда ни кинься в древней истории — везде нарвёшься на церковь. Даже если бы я рассказывал историю монгольского нашествия, то разве можно было умолчать о том, что они хоть и приняли христианство, но почитали ещё и древнеславянских богов? Лгать ученикам? Лгать самому себе? От этого и дремучесть. А я не вижу причин считать менее героическими наших предков только потому, что они верили в Перуна. Да они с этим именем щит на врата Царьграда прибивали!