Да и Ярославль, не имея собственного губернатора, между тем являлся центром Ярославской губернии. Просто власть посчитала, что для сразу трёх губерний достаточно будет одного губернатора, того, что сейчас находится в Твери, принца Ольденбургского.

Откуда я это знаю? А это тот пример, когда сработали сразу два фактора: с одной стороны память реципиента, с другой — мои знания как историка.

Да и то, что мне рассказывал при первой нашей встрече Егорка, тоже несколько помогло в понимании нынешнего административного деления того региона, куда меня угораздило попасть.

Я услышал, как открывают большой навесной замок, а затем и отодвигают деревянный засов.

Дверь распахнулась. На пороге показался, насколько мне подсказывали мои знания историка, подполковник. Был он внушительного роста, едва ли не во все два метра ростом, грозный на вид. Возможно, когда-то этот человек участвовал и в боях, ведь на полицейские должности ставили нередко отставных офицеров. Но сейчас он точно не боец.

К высокому росту добавлялся изрядный живот и грузность. А вот взгляд был пронзительный. Вошедший изучал меня, словно бы видел в первый раз. Хотя, учитывая некоторый послужной список моего реципиента, встречаться с этим человеком Дьячкову доводилось, верней всего, не раз.

— Знаете ли вы, господин Дьячков, почему вы здесь? — спросил подполковник, при этом смотрел на сжавшегося у дверного проёма городового.

Наверное, проверял своего подчинённого на соблюдение указаний, что были даны ему перед моим задержанием.

— Не довелось, господин подполковник, — неохотно отвечал я. — И в этом вижу в крайней степени непрофессиональную работу правоохранительной службы.

— Какой службы? — у меня получилось сразу смутить подполковника.

Ибо чего он зыркает на меня, как хозяин положения. Власть не всегда достаётся человеку вместе с погонами. Впрочем, об этом я сейчас утверждать в точности не берусь.

— Итак, господин подполковник, я требую уточнения, сколь правомерными являются действия ваших подчинённых, — строго, выверенным канцелярским тоном спрашивал я.

И этим ещё больше смутил начальствующую особу. Наверное, подобным образом арестанты себя здесь пока что не ведут. А если подполковник ещё и был знаком со мной, наслышан о моих похождениях и моём характере, то и вовсе поймал когнитивный диссонанс.

— Вы… — не сразу приходя в себя, пытался говорить подполковник. — Вы убийца и грабитель.

— Верно, вы шутите, господин полицмейстер. Только мне не до шуток, так как нахожусь я здесь уже продолжительное время. Так что извольте объясниться, — продолжал требовать я.

— Мне? Объясняться перед вами? — вновь опешил подполковник.

А ведь на таких должностях и при таких чинах нужно уметь контролировать свои эмоции.

— Ну не мне же, — делано возмутился я.

— Вы убийца, грабитель. Вот и все. И показания на вас у меня будут… есть, — сказал подполковник.

Ага, сам оговорился. Полицейский беспредел?.. Я ещё раз окинул внимательным взглядом эту парочку, полицмейстера и городового. Нет, что-то тут не совсем так, как может показаться.

ГЛАВА 15

13 сентября 1810 года, Ярославль.

— Итак, господин Дьячков, вам есть что сказать по выдвинутым обвинениям? — подполковник пытался говорить со мной так, будто просто делает свою работу и исполняет службу с прилежанием и честью.

Хотя голос-то у него то и дело дёргался. Хотелось бы верить, что в этом человеке осталась какая-то толика той самой офицерской чести, которая теперь и не даёт ему творить подлог спокойно.

— Мне горько видеть, господин подполковник: вы, явно боевой офицер, но либо ошибаетесь, либо того хуже… Как же нам турок и персов бить, как же нам противостоять Наполеону, если такое… — я картинно махнул рукой, показывая, сколь велико моё разочарование в некоторых из тех, кто должен бы служить Отечеству.

Тут мне и притворяться не надо было. Родина — она одна. И пусть я бы с большим удовольствием оказался в СССР, но и эта Россия — моя. И тут твориться беспредел и растекается ложь. В сильные периоды мой Родины находились лидеры, которые снижали уровень беззакония. Лишь снижали… Зараза! Эту каверну не победить.

Резко развернувшись, так что меня даже окатило ветерком, подполковник сделал всего лишь три, но грозных и широких шага, чтобы оказаться за пределами комнаты. Он мне больше ничего не сказал: вышел, а дверь оставалась приоткрытой. Словно обиделся. Если правда его обожгла, а хотя бы защипало в глазах — не все потеряно.

Я было даже стал приподниматься (а не специально ли оставили дверь открытой). Может, сыграла всё же совесть, гордость в этом человеке, и теперь он даёт мне уйти?.

Ведь по всему было видно, что обвинения в мою сторону надуманны. А подполковник — не пропащий человек, хотя каким-то грехам или же кому-то конкретному покорился.

Но как бы ни было совестно губернскому полицмейстеру, дверь была приоткрыта точно не для того, чтобы я покинул это гостеприимное помещение и, так сказать, отправился на волю с чистой совестью.

В комнату теперь входил не кто иной, как Самойлов.

— Несколько не удивлён, господин Самойлов. Что же вы не отстанете от меня? Будете применять всё более изощрённые и грязные методы достижения своих целей? — я поспешил начать разговор первым, чтобы не казаться в ущербном положении. — Всего-то из-за двухсот рублей?

— Тысячи, — сказал Самойлов.

— А губернский полицмейстер не обошелся вам в большую сумму, чем тот, якобы, долг, что вы сами надумали и в котором так и норовите меня убедить? — говорил я тоном несломленного человека.

Хотя и радужной мою ситуацию назвать вряд ли можно.

— Я рад, что вы не теряете силы духа. В Сибири или же перед виселицей вам это сильно поможет, — сказал Самойлов, при этом глядя на меня с напускным участием и вполне профессионально отыгрывая роль человека, и которому и правда жаль, что так всё происходит.

Я не вставал, продолжал сидеть на единственной лавке. Я даже вёл себя вальяжно, чем выказывал своё глубочайшее неуважение к вошедшему.

— Что же, господин хороший, может, присядете рядом со мной на лавочку? Здесь и погутарим о делах наших скорбных, — сказал я и дважды ударил ладонью по лавке рядом с собой, как кота позвал поластиться за кормежку. — Того и гляди, поменяемся местами.

Ну а почему бы не сыграть на страхах Самойлова. А то ведёт себя здесь как безусловный хозяин положения. Может, где-то частично так оно и есть. Однако ведь боится меня. Точно боится. Если я ножик прикладывал к шее одного из бандитов, то что же мне стоит провернуть подобный трюк?

И такое мальчишество во мне взыграло, что я чуть было не достал из сапога тот самый ножик, с которым я первоначально шёл на встречу с бандитами.

Я со смаком представил, как он пятится к двери, может, даже споткнётся и упадёт. Однако оставлю-ка я себе туз в рукаве, а вернее, ножичек в сапоге.

— Я мог бы ударить вас так, что сломал бы нос, и вы его уже не вернули бы в прежнее состояние, — сказал я. — Я мог бы выследить вас и убить, сжечь ваш дом. Можно перечислить не менее трехсот способов, как вы насильственно закончите свою жизнь. Так что не думайте: игра, что вы затеяли, не подразумевает исключительно мой проигрыш.

— Но вы не будете делать этого, убивать меня, уже потому, что вы и без того рискуете быть осуждённым, — всё же нашёл себе силы ответить Самойлов, хоть его губы и дрожали.

— Давайте закончим уже этот спектакль. Что вам от меня нужно? — спросил я. — Ведь дело тут не только в деньгах, или даже не столько в них. Ибо я уже и без того согласился на возможность признания за собой долга.

— Возможность признания? Ваш долг — карточный. И если вы не хотите ещё больше уронить свою честь и достоинство…

— Карточный, долг чести? — я лишь чуть возвысил голос. — Если вы прибегаете к таким методам, то никакой тут чести нет, а что наверняка есть, так это шулерство. И если уж говорить о чести, так честным людям не грех про то и рассказать.