— Смею заверить вас, господин полковник, что то был совершенно иной человек. Я себе подобного позволить не смогу, — сказал я спокойно, стараясь не выдать внутреннего раздражения. — Сие решение твёрдое и бесповоротное — я изменился и переосмыслил свое бытие.

Он посмотрел на меня, а потом заливисто засмеялся. Так, что если бы те два казака, которых я побил, оказались рядом с нами, то они бы точно смеялись вместе с ним и в такт. Видимо, полковник дал своему сыну хорошее образование, а сам, как был лихим казаком, в иные дни схожим и с разбойником, таким и в душе остался.

— Я сам ту вдовушку недолюбливаю. Важничает, строит из себя королевишну эта Кольберг. Немчура, прибыли при славной матушке Екатерине с голым седлом, а нынче… — неожиданно признался полковник.

— Батюшка, но как же можно так говорить! — возмутился его сын.

— Поучи ещё батьку дитё строгать! — сказал полковник и вновь заржал, откинувшись на спинку кресла.

А вот его сын, Аркадий, всячески старался сдерживать внутри себя смех, но всё равно то и дело лицо его разглаживалось, и мелькала улыбка.

Между тем полковник продолжал смотреть на меня изучающим взглядом. Наверное, ждал реакции, что же я скажу на такой выпад относительно какой-то там вдовы Кольберг. Не дождался. Я постарался быть нейтральным: улыбался, но более никак не одобрял подобные слова.

— Я и тогда, изволите ли помнить только, заступился за вас, господин Дьячков, — продолжил полковник. — Вас же тогда бить собирались да хоть бы и сами, а то руки замарать не желали, слугам велели. Нет… были и другие. И это забавно: те, кто считает себя высшим светом, решили по-мужицки, подло почесать кулаки свои о вас — человека, который упился и которому сострадание нужно было и тёмный угол для сна, а не порицание. Эка невидаль — напиться и срыгнуть! Не бывали они в походах.

— Батюшка! — есаул всё ещё не оставлял попыток вразумить своего отца, отставного полковника.

— Конечно же, я не хотел бы оказаться в подобной ситуации, — вставил я. — И, безусловно, считаю, что если человеку от хмельного плохо, то в лучших традициях христианского гостеприимства его следует уложить спать, слугам повелеть, чтобы в чувство привели. А всё иное… Негоже человека выставлять дураком забавы ради, коли уже он хмельной. Вспомнить святое писание, где Хам высмеял отца своего хмельного Ноя…

Полковник согласно закивал. А вот его сын наверняка думал несколько иначе. Хотя, если он побывал в походах, если у него в подчинении станичники, которые имеют некоторое собственное представление о войне, как о способе обогатиться, то должен кое-что уже понимать.

— Отец, господин Дьячков также вышел ночью на охоту на душегуба, — вставил слово Аркадий, и настроение полковника тут же изменилось.

Полковник подошёл ко мне так близко, что, казалось, не только он мог разглядеть выражение моего лица, но и я смог почувствовать то, что хозяин дома ел на ужин и какое вино при этом пил.

— Странно, не находите, господин Дьячков… У вас такая дурная слава. А страдают от душегуба многие из тех, кто над вами откровенно потешался. А теперь и вон что: я посылаю казаков с сыном пройтись вечером по городу, и они видят вас одного… Что вы делали в городе? — спросил полковник, пронзая меня взглядом, от которого становилось не по себе.

Вот кому бы было неплохо стать следователем, особенно если немного получить специального образования! Въедливый взгляд, словно рентгеном прошивающий насквозь, и умение правильно поставить вопрос: он приметил то, что сын его не сразу и понял.

— А у меня нет выбора, если я хочу найти душегуба, — ответил я твёрдо. — Меня обвинили в этих преступлениях, руководствуясь той же логикой, что и вы, господин полковник.

— Глупость… Видал я разных душегубов. У вас глаза иные, — отмахнулся полковник.

Потом, когда меня всё-таки пригласили присесть, а слуга, у которого не было кисти руки, был отправлен за вином, я стал обстоятельно рассказывать почти всё, что мне удалось узнать, и добавил, как я действую, какова моя мотивация. Умолчал только про Самойлова.

Хотя и был порыв выложить полковнику всю правду: он показался мне благодарным слушателем. Да и его сын, усаженный тут же, но рта более не раскрывавший, судя по всему, слушал мой рассказ с большим интересом, даже дыхание затаил.

— А вот, господа, так оно и выходит, — продолжал он, разливая вино по бокалам, — что скупщики краденого обмениваются своим товаром так, чтобы тот, кто ограблен в Ярославле, не нашёл свою вещичку на прилавке уважаемого торговца. Нужно провести рейд и в Тверь, и в иные города, да и изъять всё у тех торговцев, на которых укажет наш скупщик краденого… А нашего для того взять да железом пытать, — добавил хозяин с нажимом.

— Батюшка, но ты же не на войне, чтобы так поступать! — в который раз попытался одёрнуть отца Ловишников-младший.

Но полковник только отмахнулся от сына, как от назойливой мухи:

— Война — она везде, Аркаша. Особенно, когда идет речь о порядке в государстве.

— А ещё я недавно прочёл, что у каждого человека узор на пальцах свой, — такой, как не сыщешь ни у кого иного, — продолжил я, чувствуя, что меня слушают уже с открытым ртом. — И преступник оставляет следы на всём, что только возьмёт без перчаток. Поэтому, говорят, можно безошибочно определить виновного, если взять образцы пальцев у подозреваемых.

Полковник замер, переваривая услышанное.

— Ах хитрюги, каково… — пробормотал он, но в голосе его звучало не столько недоверие, сколько изумление.

Мне показалось, что он поверил бы всему, что я сказал, — просто не хотел показаться передо мной наивным.

— Рассказываете так, что вам впору книги писать, — покачал головой Аркадий Ловишников, потирая подбородок.

«Да? — подумал я. — Действительно, детективные истории настолько впечатляют людей? А что будет, если я несколько переиначу, например, произведения о Шерлоке Холмсе, или „Десять негритят“ Агаты Кристи? Немного упрощу, видоизменю… Но главное — это преступление, мотив к нему, и то, как оно раскрывается. Да, я бы мог эту нишу занять…». А еще и несколько предвосхитить развитии криминалистики. Может из-за этого какое преступление не состоится, или преступника найдут.

В прошлом я был ценителем детективного жанра — читал всё, порой, по несколько раз, прослеживая логику создания сюжетных линий, пытаясь проникнуть в мысли авторов, которые умудрялись придумать столь изощрённые преступления.

Мы уже пили какое-то вино — явно подслащённое, скорее всего, мёдом, потому что чувствовался странный и несколько неуместный привкус. Но на содержимое дарёного бокала не смотрят, по крайней мере, до тех пор, пока он не осушён, намекая хозяевам, что пора бы и обновить.

Общение стало непринуждённым. Мы строили догадки, кто именно может быть губителем и душителем.

— Завтра же нужно взять того торговца, на которого указывал ваш этот… источник, — распоряжался полковник так уверенно, словно был не казачьим полковником в отставке, а действующим главой отдела милиции.

Часов в доме не было, или же их не держали в гостиной. Я уже начинал нервничать: время явно перевалило за полночь. По распоряжению директора гимназии в полночь все двери запирались на замки. Конечно, можно было достучаться до служивого, но о его крепком сне ходили байки. Говорили, что, если рядом с надзирателем ударит бомбист, он разве что всхрапнёт, перевернётся на другой бок и продолжит спать.

Но меня не гнали. И было бы неплохо намекнуть, что я бы здесь где-нибудь и подремал с удовольствием, чтобы завтра утром всем вместе отправиться продолжать следствие.

Уже через полчаса нашего общения полковник явно захмелел. Он, судя по всему, употреблял ещё до моего прихода, а теперь уж и его сын заметно осовел.

Значит, самое время. Теперь я собирался покорить этих людей и заставить их при расставании назвать меня если не братом, то другом — обязательно.

— Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся… — запел я, словно бы в приливе меланхолии отставив бокал.