Он отдёрнул руку резко, будто я хотела причинить боль.

— Я не сделаю тебе больно, — сказала я. — Я спрячем метку.

Он замялся, но потом протянул руку. Метка на коже была ледяной на вид, и от неё действительно шёл холод — как от металла зимой.

Я обмотала запястье полоской ткани — отрезала от старой простыни — и завязала узел.

— Болит? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

— Тогда слушай. Ты — мой помощник, — сказала я. — Мой… ученик. Мне нужно, чтобы ты делал то, что я скажу. И чтобы ты молчал, когда надо.

— Я умею, — сказал он тихо.

— Верю, — я вздохнула. — Как тебя звать?

Он отвёл глаза.

— Не помню, — повторил прежнее.

— Ладно, — сказала я. — Тогда я буду называть тебя Рин. Подходит?

— Почему Рин?

— Потому что коротко, — ответила я. — И потому что ты похож на северный ветер. Он тоже приходит, когда его не ждут, и делает жизнь сложнее. Но без него… — я пожала плечами, — было бы скучно.

Он не улыбнулся, но уголки губ дрогнули.

— Рин, — повторил он будто пробуя имя на вкус. — Хорошо.

— Хорошо, Рин, — сказала я. — Пойдём за водой.

У колодца на улице стояли женщины с вёдрами. Они смотрели на меня так, как смотрят на чужую беду: с любопытством и осторожностью, чтобы не заразиться.

— Это она, — шепнула одна другой. — Та самая. Герцогиня… бывшая.

— Не смотри, — ответили ей. — Ещё сглазит.

Я взяла ведро — чужое, у соседки попросила. Своё было дырявое, как моя удача.

— Вернёте? — спросила соседка, женщина с широкими плечами и руками, как у прачки. Голос у неё был крепкий, как верёвка.

— Верну, — сказала я. — И если надо — заплачу.

Она хмыкнула.

— Платить будешь приставу. Мне лучше… — она понизила голос, — не связываться.

— Почему? — спросила я.

Она кивнула на Рина.

— Потому что ты уже связалась, миледи.

Я напряглась.

— Вы видели?

— В Морозном Рейде все всё видят, — сказала женщина. — Просто не все потом живут достаточно долго, чтобы рассказать.

— А вы живёте, — заметила я.

— Потому что я молчу, — она криво улыбнулась. — Зовут меня Аглая. И если хочешь мой совет: не лезь к гильдейским и не зли “Снежных”. Тогда, может, и проживёшь.

— А если я уже злю? — спросила я.

Аглая посмотрела на меня внимательно и вдруг сказала:

— Тогда учись кусаться.

Она взяла у меня ведро, помогла опустить в колодец, потом подняла — легко, как будто вода ничего не весила.

— Твой мальчишка… — она кивнула на Рина. — Слабый.

— Болеет, — ответила я.

— Сейчас многие болеют, — Аглая сплюнула в снег. — Белый мороз. Гильдия говорит — простуда. А я говорю — беда. Потому что у простуды не бывает такого… — она махнула рукой в сторону Рина, — такого взгляда.

Рин прижал плечи, будто хотел стать меньше.

— Что люди говорят? — спросила я, хотя не хотела знать.

— Говорят, что в порту кто-то травит воздух, — ответила Аглая. — Говорят, что рыба стала “холодной”, будто её из ледника достали. Говорят, что гильдейские алхимики варят “официальное” и берут за бутылку три кроны, а потом люди всё равно синеют. Говорят… — она прищурилась, — что ты ведьма, раз умеешь лечить дешевле.

— Я аптекарь, — сказала я.

— Для них это одно и то же, — Аглая пожала плечами. — Ладно. Ведро бери. Только верни до вечера.

— Верну, — повторила я.

— И ещё, — Аглая наклонилась ближе. — Если к тебе придут гильдейские — не спорь. Они любят бумажки. И любят, когда их боятся.

— Я не умею бояться бумажек, — сказала я.

Аглая усмехнулась:

— Тогда учись. Или научишься на своей шкуре.

Мы ушли с водой и с тяжёлым ощущением, что даже колодец здесь смотрит на тебя с подозрением.

Дома я первым делом напоила Рина тёплым настоем и заставила его сидеть у печи, пока сама мыла банки.

— Зачем? — спросил он, наблюдая, как я кипячу воду и выскребаю остатки старых порошков.

— Потому что грязь — это тоже болезнь, — сказала я. — И потому что если люди придут — у меня должна быть чистая тара.

— Люди придут? — он напрягся.

— Придут, — сказала я. — На рынке меня видели. Помощь — это реклама. А у меня долг.

— Долг… — Рин будто попробовал слово на вкус. — Это когда… тебя забирают?

— Иногда, — призналась я. — Иногда забирают дом. Иногда свободу. Иногда… — я посмотрела на его повязку, — детей.

Он замолчал.

Я тоже. Потому что говорить об этом было легче, чем думать.

Первый стук в дверь прозвучал ближе к полудню.

Я как раз подписывала бумажные пакетики: “согревающий сбор №1”, “согревающий сбор №2”. Не “официально”. Но хотя бы аккуратно.

— Открывайте! — донёсся женский голос. — Аптека!

Я вытерла руки, вдохнула — и открыла.

На пороге стояла женщина в платке, глаза красные от ветра и тревоги.

— Вы… Нордхольм? — спросила она.

— Была, — ответила я. — Чем помочь?

— Тарн сказал… — она запнулась, — что вы дали ему питьё, и он не умер. У меня муж… — она повернулась и махнула рукой.

За ней стоял мужчина, опираясь на стену. Он был бледный, губы синеватые. И когда он кашлянул, изо рта вылетел белый пар.

— Заходите, — сказала я сразу.

— У нас нет денег, — быстро сказала женщина, будто защищаясь.

— Сначала — жить, потом — деньги, — отрезала я. — Садите его сюда.

Я усадила мужчину на табурет у печи, сунула ему в руки кружку тёплой воды.

— Не глотать сразу, — сказала я. — Маленькими глотками. Дышать носом.

— Вы… кто… — прохрипел он.

— Аптекарь, — ответила я. — Пока меня не опечатали.

Женщина дернулась.

— Пристав придёт?

— Пристав уже был, — сказала я. — И придёт снова. Поэтому мне нужны клиенты. И порядок. И… — я быстро осмотрела мужчину, — мне нужна ваша “официальная” бутылка.

Женщина моргнула.

— Какая?

— Та, что вы купили у гильдейских, — сказала я. — У вас есть?

Она вытащила из-за пазухи маленький пузырёк с голубой пробкой.

— Три кроны, — прошептала она с ненавистью. — А ему хуже.

Я взяла пузырёк и сразу почувствовала странное: стекло было холоднее, чем должно быть. Будто внутри лежал кусочек льда.

— Хорошо, — сказала я. — Сейчас посмотрим, что они вам продали.

— Вы не боитесь? — прошептала женщина.

— Я уже разведена, — сказала я. — После этого мало что страшно.

Она странно хмыкнула, и в этом хмыке было больше человеческого, чем в половине моих вчерашних разговоров.

Я смешала настой: огневика, смола, чуть мяты, щепотка горечи — и мёд, чтобы не вырвало сразу. Дала мужчине.

— Горько, — прохрипел он.

— Живи, — сказала я. — Тогда будет горько недолго.

Он выпил. Закашлялся. Белый пар стал тоньше.

Женщина закрыла рот ладонью.

— Ох…

— Ему нужно тепло и покой, — сказала я. — И никакого “официального”.

— А что тогда пить? — спросила она.

— Это, — я кивнула на кружку. — Дважды в день. И не перебарщивать. Я напишу дозировку.

— Сколько? — женщина напряглась.

Я посмотрела на её руки. Трещины. Грубая кожа. Бедная.

— Медяк за пакетик, — сказала я. — И если не будет — принесёте потом.

Женщина расплакалась неожиданно тихо.

— Спасибо…

— Не надо “спасибо”, — я махнула рукой. — Лучше скажите людям: не пейте то, что вас убивает.

Она ушла с мужем, а через час пришли ещё двое. Потом ещё. К вечеру у моей двери уже стояли люди — и кто-то шептал, кто-то крестился, кто-то называл меня ведьмой.

— Ведьма лечит, — сказала одна старуха, оглядывая мою лавку, будто искала рога на полке. — Значит, и сглаз снять может?

— Сглаз снимают, когда перестают лезть в чужую жизнь, — ответила я. — Вам что надо?

Старуха фыркнула, но пакетик купила.

Рин сидел на табурете в углу, тихий, как тень. Иногда он подавал мне чистую кружку, иногда подбрасывал дрова. И каждый раз, когда дверь открывалась, он напрягался, будто ждал, что войдёт не клиент, а “Снежные”.

К вечеру у меня на столе лежала кучка монет — всё ещё смешная, но уже настоящая. И пузырёк с “официальным” лекарством.