Я подбежала к нему, схватила за руку. Кожа была холодная, как у покойника, но сердце билось.

— Сядь, — сказала я. — Сюда. На ящик.

— Не надо… — он попытался отмахнуться.

— Надо, — я была тверже, чем чувствовала. — Ты хочешь упасть лицом в рыбу?

Он слабо усмехнулся и всё же сел.

— Что делать? — спросила женщина-травница уже другим тоном — не торговым, а человеческим.

Я быстро, почти механически, стала думать: согреть, разогнать, облегчить дыхание. В моём мире я бы вызвала скорую. Здесь — я сама “скорая”.

— У тебя есть горячая вода? — спросила я у травницы.

— Есть кипяток в котелке, — она ткнула пальцем за лоток.

— Мёд? — спросила я у соседки, продающей хлеб и сладости.

— Есть, — та настороженно кивнула.

— Острое? — я огляделась.

— Перец есть! — крикнул кто-то.

— Дайте щепотку, — сказала я.

Люди зашевелились. Кто-то подал кружку, кто-то — ложку. Я ссыпала в кружку щепотку огневики, капнула мёда, бросила крупинку перца, залила кипятком. Размешала.

— Пей, — сказала я Тарну. — Маленькими глотками. И дыши медленно. Не глотаешь воздух — дышишь.

— Ты кто… — прохрипел он.

— Аптекарь, — сказала я. — Пока ещё.

Он сделал глоток. Лицо перекосилось.

— Горько…

— Терпи, — сказала я, и это прозвучало не жестоко, а по делу. — Второй глоток.

Он выпил ещё. Кашель накрыл его, но уже другой — влажнее, “живее”. Белый пар стал тоньше.

— Ого… — прошептала травница.

— Ему нужно тепло, — сказала я. — И не гильдейское варево. И никакого алкоголя.

— А что тогда? — спросила женщина из толпы.

Я подняла голову и увидела, что вокруг нас собрались люди. Слухи на рынке рождаются быстрее, чем снежинки.

— Согревающий сбор, — сказала я. — Но не один огневик. Нужна ещё смола, горечь, мята… И главное — дозировка.

— Дозировка? — переспросили.

— Количество, — поправилась я. — Иначе можно сжечь желудок, а белый мороз останется.

Кто-то перекрестился. Кто-то прошептал: “ведьма…”

Травница наклонилась ко мне.

— Ты правда из аптеки Нордхольм?

— Да, — сказала я. — И у меня долги. До заката.

Она посмотрела на Тарна, который уже дышал ровнее, и вдруг быстро сунула мне в ладонь связку огневики.

— Бери, — сказала она. — В долг. Только… — она понизила голос, — осторожней. Сейчас тебя увидели.

— Пусть, — сказала я.

— Дурная, — пробормотала она, но в глазах у неё было что-то тёплое.

Я поблагодарила, схватила ещё пару мешочков с травами, которые она сунула “впридачу”, и почти бегом пошла домой.

В голове стучало одно: закат. печать. мальчик.

И ещё — “Снежные”.

Когда я вернулась, дверь была заперта изнутри. Хорошо. Значит, мальчик слушался.

— Это я, — сказала я. — Открывай.

Щёлкнул замок. Мальчик выглянул — бледный, но живой.

— Ты… вернулась, — сказал он так, будто не верил.

— Я обещала, — ответила я, входя. — А я не люблю нарушать обещания.

Я разложила травы на столе.

— Ты ел? — спросила я.

Он покачал головой.

— Тогда сейчас будет… каша? — я оглядела кухню. — Если найду хоть что-то, что можно назвать кашей.

В шкафу нашлась крупа — старая, но не испорченная. Я поставила горшок на печь, добавила воды, щепотку соли. Запах был бедный, но настоящий. Быт начинается с простого: чтобы было чем жить.

Пока каша варилась, я смешивала сборы, делала маленькие пакетики из старой бумаги, подписывала — аккуратно, чтобы самой не перепутать. Руки двигались быстро, привычно. В этот момент я почти забывала, что я — “опальная”. Я была аптекарем.

В дверь постучали.

Я вздрогнула.

— Кто? — крикнула я, вытирая руки о юбку.

— Пристав, — ответили снаружи.

Слишком рано.

Я посмотрела в окно. Небо уже начинало темнеть — зимний день короткий. Гренн стоял на крыльце и улыбался так, будто пришёл за своей любимой игрушкой.

— Не открывай, — шепнул мальчик и вцепился мне в рукав.

— Я открою, — сказала я тихо. — Но ты — наверх. Сейчас.

Он замотал головой, но я наклонилась и строго сказала:

— Спрячься. И молчи.

Он сорвался с места, как тень, и исчез на лестнице.

Я открыла дверь.

— Миледи, — Гренн вошёл, не дожидаясь приглашения. — Закат близко. Деньги?

Я протянула ему ладонь. В ней было… три кроны и горсть медяков — всё, что мне дали на рынке “на сдачу” за помощь. Крохи. Смешно.

— Это аванс, — сказала я. — И доказательство, что я могу зарабатывать. Дайте мне неделю.

Гренн посмотрел на монеты, будто на оскорбление.

— Неделю? — он рассмеялся. — Вы думаете, канцелярия ждёт, пока вы будете играть в лавочку?

— Я не играю, — сказала я. — Я лечу. Люди болеют. “Белый мороз” — не шутка. Если вы опечатаете аптеку, куда они пойдут?

— К гильдейским, — спокойно ответил он.

— К тем, от чьего “официального” варева они мрут? — я сделала шаг ближе. — Вы знаете, что происходит на рынке?

Гренн чуть прищурился.

— Миледи, осторожней с обвинениями. Гильдия — не ваш бывший муж. Её печати куда больней.

— А мои люди? — спросила я резко. — Мой город? Я теперь здесь. И я не хочу, чтобы он умер изнутри, пока вы считаете медяки.

Гренн помолчал. Я видела, как в нём борются два чувства: желание поставить меня на место и желание… не выглядеть полным идиотом, если вдруг правда начнёт пахнуть.

— Неделя — нет, — сказал он наконец. — Три дня.

— Три дня — и что?

— И вы приносите хотя бы половину суммы, — Гренн улыбнулся. — Или я ставлю печать.

— Три дня, — повторила я, как будто проверяла дозировку. — Хорошо. Но сегодня вы ничего не опечатываете.

— Сегодня я могу опечатать прямо сейчас, — мягко напомнил он.

— Можете, — согласилась я. — Но тогда завтра на рынке будет не один Тарн, а десять. И кто-нибудь спросит, почему пристав закрыл единственную аптеку, где помогают.

— Тарн? — Гренн поднял бровь. — Вы уже знакомы с Тарном?

Я внутренне выругалась. Слишком много сказала.

— Случайно, — сказала я ровно. — Он кашлял белым паром. Я дала согревающий настой. Ему стало легче.

— Миледи, — Гренн вздохнул. — Вы либо глупая, либо смелая. А чаще это одно и то же.

— Тогда считайте меня глупой, — сказала я. — И дайте мне три дня.

Он посмотрел на меня долго. Потом вдруг сделал шаг в сторону лестницы.

— А кто у вас наверху? — спросил он лениво, будто просто интересовался.

У меня сердце ударило где-то в горле.

— Никого.

— Странно, — Гренн поднял голову. — Мне показалось, кто-то бежал. Дети, наверное? Или… мыши?

Он сделал шаг к лестнице.

— Не надо, — сказала я, и голос сорвался.

Гренн остановился. Улыбка стала шире.

— Ага. Значит, всё-таки “не мыши”.

Сверху раздался тихий кашель. Белый пар — я почти видела его в воображении.

Гренн медленно повернулся ко мне.

— Миледи… — сказал он, уже другим тоном. — Вы понимаете, что укрывать кого-либо без регистрации — нарушение? Особенно… — он сделал паузу, — если этот кто-либо интересен “Снежным”.

Мир сузился до одной мысли: он знает.

— Я никого не укрываю, — сказала я.

Гренн шагнул к лестнице, и я бездумно встала перед ним.

— Отойдите, — сказал он, и в голосе мелькнул металл. — Не заставляйте меня звать стражу.

— А если я заставлю? — спросила я, и сама удивилась собственной наглости.

Гренн наклонился ближе.

— Тогда придут не городские, — прошептал он. — Тогда придут “Снежные”. И поверьте, миледи, они забирают не только имущество.

Сверху — шорох. Тихие шаги. Мальчик, вопреки всему, спустился на пару ступенек. Он стоял там, в полумраке, маленький и отчаянный, и смотрел на пристава так, будто видел в нём не человека, а дверь в кошмар.

— Вот он, — спокойно сказал Гренн, и его взгляд стал хищным. — Я так и думал.

Мальчик сжал запястье второй рукой, будто хотел спрятать метку. Но она всё равно светилась сквозь кожу — холодно, бело.