— Ты давно так кашляешь? — спросила я, раздавливая смолу в ступке.

— Долго, — ответил он.

— Долго — это сколько?

Он пожал плечами.

— Пока меня… несли.

— Несли куда?

Он снова замолчал. Губы упрямо сжались.

Я не стала давить. Дала себе секунду — и вспомнила слова Гренна: “не лезьте в дела Снежных”. В этом городе, выходит, не только долги собирают быстро.

Вода закипела. Я бросила в кружку щепотку горечавки, чуть смолы, пару листков мяты — для вкуса и чтобы не вырвало сразу. Пахло странно: горько, хвойно, чуть сладко.

— Пей маленькими глотками, — сказала я, протягивая кружку.

Он посмотрел на неё, как на яд.

— Ты думаешь, я тебя отравлю? — спросила я тихо.

Он молчал.

Я вздохнула, взяла кружку и сделала глоток сама. Горько так, что глаза заслезились. Отлично. Значит, точно лекарство.

— Теперь ты, — сказала я и протянула ему снова.

Он взял кружку обеими руками и сделал маленький глоток. Поморщился. Сделал ещё.

Белый пар изо рта стал чуть менее плотным. Или мне хотелось так думать.

— Теплее? — спросила я.

— Жжёт, — прошептал он.

— Значит, живой, — сказала я. — Если бы не жгло, было бы хуже.

Он впервые посмотрел на меня чуть иначе — как на человека, который не просто спрашивает, а делает.

Я оставила его у печи, а сама вернулась в аптеку. Время тикало. Закат — это не метафора, это вполне конкретная печать на двери и “прощай, жизнь”.

Я раскрыла книгу учёта. Цифры были кривые, но понятные: долги за поставки трав, долги за стекло, долги за аренду торгового места на рынке. И ещё одна строчка — самая жирная: “Сбор гильдии алхимиков”.

— Гильдия… — пробормотала я. — Конечно.

В моём мире была фармкомпания, контролирующая рынок. Здесь — гильдия. Суть та же, только магии больше.

Я нашла письма. Одно — от поставщика стекла: “если не заплатите, заберём банки”. Второе — от гильдии: “лишение права торговли”. Третье — с пометкой “срочно”: “по городу распространяется белый мороз. Гильдия берёт дело под контроль. Частным лавкам запрещено выдавать согревающие смеси без допуска”.

Я перечитала ещё раз.

Запрещено. Без допуска.

— Вот оно что, — прошептала я. — Люди мёрзнут изнутри, а вы делите лицензии.

Я подняла руку к запястью, где после развода осталась печать — тонкое холодное жжение. Оно будто отзывалось на слова “запрещено”. В этом мире меня уже один раз “запретили” — как жену. Теперь хотят запретить как аптекаря.

Я захлопнула книгу.

— Не выйдет.

Я пошла на склад и начала инвентаризацию так, как делала это когда-то в аптеке в своём мире: полка за полкой, банка за банкой. Пусто. Мало. Старое.

Но были и находки: маленький мешочек с сухими красными ягодами — острый запах, почти перец. Я улыбнулась.

— Огневика, — прочитала я подпись. — Отлично. Ты мне пригодишься.

Был ещё пузырёк с густой тёмной жидкостью без подписи. Я понюхала — и сразу отдёрнула: резкий холодный запах, как от мокрого железа.

Я поставила его обратно. Не трогать. Пока.

Сверху послышался кашель. Я подбежала, но мальчик уже стоял на пороге кухни, держась за косяк.

— Можно… воды? — спросил он тихо.

— Конечно, — сказала я и вдруг поняла, что в доме нет нормального кувшина. Всё разваливается не “глобально”, а по мелочам: нет полотенца, нет чистой тряпки, нет нормального ведра.

И всё это — тоже быт. Тоже работа. Тоже жизнь.

— Я схожу на рынок, — сказала я ему через десять минут, когда он снова сидел у печи. — Куплю еды. И трав. И, может быть, найду, как заработать хоть что-то до заката.

Он напрягся.

— Одна?

— А ты хочешь со мной? — спросила я, и тут же пожалела, увидев его лицо. Он не хотел никуда. Он хотел не быть найденным.

— Сиди здесь, — сказала я мягче. — Запри дверь изнутри. Никому не открывай. Даже если скажут, что принесли… что угодно.

Он кивнул.

— А если… они?

— Тогда спрячься туда же, — я кивнула вверх. — И молчи. Как ты умеешь.

Он снова кивнул — как взрослый, который слишком рано научился слушаться ради выживания.

Я накинула ту самую пыльную накидку из коридора, завязала волосы и вышла на улицу.

Морозный Рейд встретил меня запахом рыбы, дыма и мокрого снега. Улицы были узкие, дома — будто прижаты друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Люди шли быстро, головы опущены, разговоры короткие.

И всё равно я чувствовала взгляды. Они узнавали меня. Или чувствовали “опальную”.

— Это она? — шепнула женщина в платке другой.

— Та самая… — ответили ей.

Я сделала вид, что не слышу. В прошлой жизни я работала в аптеке в маленьком районе — я умела не реагировать на чужие разговоры. Там сплетничали про соседей. Здесь — про герцогов и разводы. Суть опять та же.

Рынок был у порта — навесы, лотки, крики продавцов. Травники стояли отдельно — подальше от рыбы. Запахи смешивались, и голова кружилась.

— Травы! Согревающие! От кашля! — кричала женщина с красными руками.

Я подошла к её лотку. На доске лежали связки сухих стеблей, корешки, мешочки.

— Огневика есть? — спросила я.

Женщина подняла глаза, и на секунду её лицо вытянулось.

— Ох… миледи.

— Не миледи, — сказала я. — Просто… хозяйка аптеки. Мне нужно покупать. Не кланяться.

Она моргнула, потом хмыкнула:

— Ну-ну. Хозяйка. У тебя денег-то хватит, хозяйка?

— Если нет — найду, чем расплатиться, — ответила я. — Работой, например.

Она фыркнула, но огневику показала.

— Две кроны за связку, — сказала она.

— Две? — я прищурилась. — Это огневика или золото?

— Это мороз, — ответила она, не моргнув. — В этом году огневика мало. Всё выжгло.

— Что выжгло?

Она посмотрела на меня так, будто я притворяюсь глупой.

— Белый мороз, что ж ещё. Люди берут согревающие сборы мешками. А потом… — она наклонилась ближе, понизила голос, — потом всё равно мрут. Потому что это не простуда, миледи.

Я ощутила, как по позвоночнику пробежал холод.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — женщина ткнула пальцем в сторону порта. — Вон, вчера тащили рыбачка. Синий, как лёд. Пил гильдейское “Согрев-стандарт”. А толку? Только деньги забрали.

— Гильдейское… — повторила я.

— Ага, — она сплюнула в снег. — Нам травы продавать нельзя без их дозволения, а они своё варево толкают, и люди верят — “официальное” же.

Я сжала кулаки в карманах. Детективная нитка натягивалась сама собой: запреты, гильдия, белый мороз, деньги.

— Слушай, — сказала я, — если я… сделаю сбор, который поможет, ты скажешь людям?

Женщина рассмеялась — коротко, зло.

— Если поможет — люди и сами узнают. Только ты осторожней. Гильдия не любит, когда у неё забирают хлеб.

— Хлебом у вас называют человеческие жизни? — вырвалось у меня.

Она снова посмотрела внимательнее, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

— Ладно, хозяйка, — сказала она наконец. — За связку огневики — полторы кроны. И не говори, что я добрая. Я просто не люблю гильдейских.

— Договорились, — я полезла в карман и обнаружила… пустоту.

Конечно. У меня не было денег. Ни крон, ни медяков. Бывшая герцогиня, опальная, с пустыми карманами.

— Я… — я сглотнула. — Я отдам позже.

— Угу, — женщина скрестила руки. — “Позже”. Знаю я это “позже”.

Я быстро огляделась. На соседнем лотке продавали рыбу, на другом — хлеб. Везде деньги. Везде “сейчас”.

— Я могу помочь, — сказала я. — Прямо сейчас. У вас есть кто-то больной? Кто кашляет белым паром?

Женщина замерла, потом кивнула в сторону:

— Вон тот, — она кивнула на мужика у бочки. Он стоял, держась за грудь, и дышал часто, неглубоко. Лицо у него было серое. Когда он кашлянул, изо рта вылетел белый пар — густой, словно дым.

— Эй! — крикнула женщина. — Тарн! Иди сюда!

Мужик повернул голову, шагнул — и пошатнулся.

— Не… могу… — выдохнул он.

Люди вокруг отступили. Страх — зараза. Не хуже болезни.