— Я лечила людей, — сказала я. — Это теперь подрыв?

— В зависимости от того, кого вы лечили и чем, — тихо ответил Сиверс.

Он поднял взгляд. И мне показалось, что он видит не меня — а место, где меня можно сломать.

— Вы признаёте, что реагент ваш?

— Нет, — сказала я.

— Вы признаёте, что торговали смесями?

— Да, — сказала я. — Травами. Не реагентом. Травами, которые продаются на рынке.

— Без допуска, — напомнил он.

— У меня нет выбора, — сказала я. — Люди умирают от “белого мороза”.

Сиверс чуть наклонил голову.

— “Белый мороз” — это слово не из медицинских отчётов. Откуда вы его знаете?

Я поняла, что сказала лишнее. Рынок, Аглая, слухи — всё это звучало бы как “ведьма слушает сплетни”.

— Так говорят в городе, — сказала я.

— В городе говорят много, — ответил Сиверс. — Но вас привели не за разговоры. Вас привели за порошок.

Он достал из ящика мешочек, положил на стол, развязал. Белый порошок лежал кучкой, как маленький сугроб.

— Узнаёте?

Я посмотрела, не моргнув.

— Видела один раз, — сказала я. — Пристав Гренн находил похожее в моей лавке. Он называл это “соль снежника”.

Сиверс прищурился.

— Пристав Гренн? Интересно.

— Да, — сказала я. — И если вы хотите искать виноватого — ищите того, кто подкинул. А не меня.

Сиверс молчал несколько секунд, будто взвешивал, сколько правды можно позволить женщине.

— Леди Элария, — сказал он наконец, — я не люблю долгих игр. Я люблю быстрые признания. Потому что признание — это шанс. Для вас.

— Шанс на что? — спросила я.

— На жизнь, — ответил он спокойно. — Послушайте внимательно. Если вы подпишете, что хранили реагент по незнанию, что вы покупали его на рынке и использовали в “лечении”, а также признаете, что ваша деятельность могла привести к… осложнениям, — он сделал паузу, — мы ограничимся штрафом и запретом на торговлю. Вас отпустят. Вы выживете.

— А если я не подпишу? — спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я спросила “почему вода мокрая”.

— Тогда будет расследование. Допросы. Обыски. Гильдия будет настаивать. Канцелярия будет довольна. А вы… — он слегка улыбнулся, — вы будете очень уставшей женщиной. Уставшие женщины подписывают всё.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается ярость — не горячая, а холодная. Такая же, как печать на моём запястье.

— Вы предлагаете мне признаться в том, чего я не делала, — сказала я.

— Я предлагаю вам выжить, — сказал Сиверс. — Это редкое предложение для опальной герцогини.

— Я больше не герцогиня, — напомнила я.

— Для толпы вы всегда будете “той самой”, — ответил он. — И для врагов тоже.

Он постучал пером по бумаге.

— Подпишите — и я отпущу вас домой.

— А ребёнка? — спросила я.

Сиверс не сразу ответил. Он открыл ещё один лист, пробежал глазами.

— Рин, — произнёс он. — Без фамилии. Без регистрации. Это уже нарушение. Его отправят в приют для беспризорных до выяснения личности.

У меня кровь ударила в виски.

— Он болен! — сказала я.

— Приюты у нас тёплые, — ответил Сиверс. И это прозвучало так же, как “кладбища у нас чистые”.

— Я не подпишу, — сказала я.

Сиверс вздохнул, будто я его утомила.

— Тогда мы перейдём к другому вопросу, — сказал он. — Поднимите рукав мальчика.

— Что? — я не сразу поняла.

— Поднимите. — Он кивнул на дверь, будто видел Рина сквозь камень. — Или вы хотите, чтобы это сделали стражники?

Я сглотнула. Если стражники поднимут — они увидят метку. И тогда уже не приют.

— Не трогайте его, — сказала я.

Сиверс улыбнулся, впервые — по-настоящему.

— Значит, есть что скрывать.

Дверь приоткрылась, и сержант заглянул внутрь.

— Следователь, мальчишка… — начал он.

— Введите, — коротко приказал Сиверс.

Рина завели. Он шёл так, как ходят люди, которые давно поняли: сопротивление не спасает, а только делает больнее. Он сел на край стула, не глядя никому в глаза.

— Рин, — сказал Сиверс мягко, — ты знаешь, что такое закон?

Рин молчал.

— Он болен, — сказала я. — Ему тяжело говорить.

— Болезнь не мешает видеть, — сказал Сиверс. — Сними повязку.

Рин дёрнулся, как от удара.

Я поднялась.

— Нет.

Сиверс посмотрел на меня.

— Тогда вы снимете, — сказал он так, будто это решение уже принято.

— Тогда я ударю, — сказала я спокойно.

Сержант у двери хохотнул, но не весело.

— Миледи…

— Попробуйте, — сказала я и почувствовала, как ступка в моей памяти становится настоящей. — Это не ваш ребёнок.

Сиверс наклонил голову.

— А чей? — спросил он, и в этом вопросе был крючок.

Рин вдруг поднял глаза — на меня. И очень тихо сказал:

— Не надо…

Я услышала в этом “не надо” не просьбу, а страх: “не называй имя”.

Сиверс медленно протянул руку, не к мальчику — к моему запястью.

— Печать развода, — сказал он, увидев тонкую белую линию. — Герцог Кайрен Нордгрей. Значит, вы знаете Дом. Вы знаете их знаки.

— Я знаю, как они умеют ломать, — сказала я.

— Тогда вы должны знать и это, — Сиверс кивнул сержанту. — Снимите повязку.

— Не смейте! — вырвалось у меня.

Сержант подошёл к Рину и дёрнул ткань вверх. Рин не сопротивлялся — только побелел до синевы.

Метка вспыхнула белым, как мороз по стеклу.

Сиверс не моргнул.

— Ну конечно, — сказал он тихо. — Кровь.

Я не поняла, что он имел в виду, пока он не достал из ящика тонкую иглу и маленький стеклянный шарик.

— Это не больно, — сказал он Рину. — Одна капля.

— Нет! — я шагнула вперёд.

Сержант преградил мне путь.

— Миледи, — буркнул он, — не ухудшайте.

Сиверс аккуратно взял руку Рина, будто держал не ребёнка, а доказательство. Проколол палец. Капля крови упала в шарик.

И шарик мгновенно покрылся тонкой белой коркой — как будто внутри замёрзла вода.

Рин вздрогнул и закусил губу.

Сиверс поднял шарик к свету.

— Ледяная реакция, — сказал он. — Драконья кровь. Северная. Нордгрейская.

Я почувствовала, как мне стало тяжело дышать.

— Он ребёнок, — сказала я. — Не “кровь”. Не “реакция”.

— Для вас — ребёнок, — ответил Сиверс. — Для Дома — актив. Для гильдии — повод. Для канцелярии — проблема.

Он положил шарик на стол.

— И вот теперь, леди Элария, мы подходим к самому интересному. — Он посмотрел на Рина. — Кто ты?

Рин молчал.

— У него нет документов, — сказала я. — Я нашла его в доме.

— В доме, который вам выдал герцог, — уточнил Сиверс.

Я не ответила.

Сиверс откинулся на спинку стула.

— Понимаете, — сказал он мягко, — ребёнок с меткой Нордгреев не может “просто быть”. Он либо официально признан, либо официально не существует. А если он не существует — значит, кто-то очень постарался, чтобы его не было в бумагах.

— И что? — спросила я.

— А то, что вы сейчас сидите между двух катков: гильдия хочет вас раздавить ради порядка, Дом — забрать своё, а канцелярия — сделать так, чтобы не отвечать за шум. — Он улыбнулся. — И угадайте, кого будет легче всего назначить виноватой?

— Меня, — сказала я.

— Умница, — сказал Сиверс. — Поэтому ещё раз: подпишите признание — и вы выйдете отсюда живой. А мальчика… — он помолчал, — мы передадим тем, кому он принадлежит. Так будет… правильно.

— Правильно для кого? — спросила я.

Сиверс не ответил сразу. Он встал и подошёл к окну. За стеклом было темно и снежно.

— Для порядка, — сказал он наконец.

И именно в этот момент я услышала другое: не стук сапог, не шорох бумаги — а будто мороз прошёл по стеклу изнутри.

Сержант у двери вытянулся.

— Следователь… — прошептал он.

Дверь открылась сама — без удара, без стука. Просто распахнулась, и в комнату вошёл холод.

Не зимний. Не уличный. Чужой.

Мужчина в длинном плаще цвета ночного льда шагнул внутрь, и я сразу поняла: это не стражник. Не гильдейский. И не канцелярский.