Сержант повернулся ко мне, взгляд стал тяжёлым.

— Ещё одно слово, миледи, и я вас закрою на время обыска. В клети. — Он кивнул на дверь. — Не мешайте.

Я вдохнула и заставила себя молчать.

Они переворошили коробки, подняли книги учёта, листали письма. Один из стражников подцепил пальцем мешочек с огневикой, понюхал, чихнул.

— Перец какой-то, — сказал он, вытирая нос.

— Огневика, — спокойно ответила я. — Согревающая ягода. Портовые кашляют, их надо греть, а не морозить.

— Вы лечите? — сержант прищурился.

— Я аптекарь, — сказала я. — Пока меня не опечатали.

— Не врите, — сказал второй стражник. — У вас нет допуска гильдии.

— У меня есть совесть, — сказала я. — Иногда этого достаточно, чтобы человек не умер.

— Совесть не документ, — сухо отрезал сержант.

Стражник с фонарём вдруг замер у дальнего угла. Поднял что-то с полки — маленький тканевый мешочек.

У меня внутри всё провалилось.

— А вот и оно, — сказал он, развязывая узел.

Белый порошок блеснул в свете фонаря, как снег на чёрном камне.

— Запрещённый реагент, — произнёс сержант и повернулся ко мне. — Это ваше?

— Нет, — сказала я мгновенно. — Мне это подкинули.

— Подкинули, — повторил он без удивления, будто слышал это каждый день.

— Да! — я шагнула ближе. — Вчера вечером я слышала в лавке шум. Кто-то был внутри. Я выбежала, но он ушёл. А потом нашла мешочек.

— Почему не донесли? — сержант прищурился ещё сильнее.

Потому что я боялась, что с вашими “бумагами” ко мне придут быстрее, чем я успею моргнуть. Потому что в доме был ребёнок с меткой. Потому что я здесь одна.

— Потому что вы пришли бы точно так же, как сейчас, — сказала я. — И искали бы не истину, а повод.

Стражник с фонарём хмыкнул:

— Смелая.

— Или глупая, — сказал второй.

— Где нашли? — сержант кивнул на полку.

— Там лежало, — стражник ткнул пальцем.

Я заметила одну мелочь, от которой у меня внутри стало ещё холоднее: полка была вытерта. Не вся — только кусок, где лежал мешочек. Как будто кто-то специально поставил его на чистое место, чтобы его точно увидели.

— Значит, “подкинули”, — протянул сержант, но в голосе уже не было иронии. Было решение. — Вещдок изымаем. Лавку закрываем на время проверки. И… — он поднял взгляд на меня, — вы пойдёте с нами.

— Я никуда не пойду, пока в доме… — я прикусила язык, но было поздно.

Сержант заметил.

— Пока в доме что?

— Пока в доме печь горит, — выкрутилась я, — и вода на плите. Я не собираюсь сжечь своё имущество.

— Тушите, — бросил он. — Быстро.

Один из стражников двинулся к кухне.

Я шагнула ему наперерез.

— Не туда.

— Это жилые помещения, — сказал сержант. — Они тоже подлежат осмотру.

— Там нечего смотреть, — сказала я, и голос сорвался на полтона.

Сержант наклонил голову.

— Миледи, — произнёс он почти спокойно, — либо вы отойдёте, либо мы отойдём вас.

Я стояла. Плечи каменные. И вдруг услышала — тихо, тонко — кашель. Из кухни. Рин не выдержал.

Стражник уже смотрел туда.

— Там кто-то есть, — сказал он.

— Нет, — сказала я.

— Есть, — сказал он и потянулся к дверце.

Сержант поднял ладонь, останавливая, и сам шагнул к кухне.

— Вы не одна, миледи?

Я знала, что сейчас всё рухнет. И всё же попыталась сделать последний ход.

— Если вы ищете реагент, — сказала я быстро, — он уже у вас. Всё. Уходите.

— Мы ищем не только порошок, — ответил сержант и толкнул дверь.

Кухня встретила его теплом печи и запахом каши. И маленькой фигурой у стены.

Рин стоял, прижавшись к столу, как загнанный зверёк. Повязка на запястье была чуть сползла. Я увидела краешек метки — белый, ледяной.

— Кто это? — сержант произнёс вопрос не громко, но так, что воздух в кухне стал холоднее.

— Мой помощник, — сказала я. — Мальчишка из порта. Я взяла его… за еду.

Рин поднял на меня взгляд. В нём было столько доверия, что мне стало больно.

— Имя? — сержант спросил у него.

Рин молчал.

— Имя! — рявкнул второй стражник.

Рин вздрогнул.

— Рин, — сказал он тихо, словно отдавал последнюю монету.

Сержант посмотрел на его руку.

— Что у тебя на запястье?

Рин инстинктивно спрятал руку за спину.

Я шагнула ближе.

— Ожог, — сказала я. — Портовые канаты жгут кожу, если тянуть без перчаток.

— Ожог, — повторил сержант и протянул руку к Рину.

Я поймала его запястье.

— Не трогайте ребёнка, — сказала я холодно. — У вас нет на это права.

На секунду в кухне стало совсем тихо. Даже печь перестала трещать.

Сержант медленно посмотрел на мою руку на своём запястье, затем на моё лицо.

— Миледи, — сказал он тихо, — вы сейчас делаете себе хуже.

— Я уже разведенна, — сказала я. — Хуже? Это смешно.

Он резко вырвал руку и кивнул своим.

— Забираем. Обоих.

— Рина — нет! — вырвалось у меня.

— Рина — да, — отрезал сержант. — В канцелярии проверят, кто он. Без регистрации — он бродяга. А бродяг у нас… — он помолчал, — иногда возвращают туда, откуда они сбежали.

Рин побледнел.

Я поняла, что если сейчас начну кричать, они только сильнее нажмут. Мне нужно было удержать хотя бы контроль над тем, что будет дальше.

— Я пойду с вами, — сказала я быстро. — Но ребёнок остаётся здесь. Он болен.

Сержант усмехнулся.

— Болезнь не освобождает от закона.

— Тогда вызовите лекаря, — сказала я. — И пусть лекарь подтвердит, что ему нельзя на мороз.

— Лекаря вызовем, — согласился сержант. — Только не вашего.

Я сжала зубы так, что заболели челюсти.

— Хорошо, — сказала я. — Дайте мне минуту. Я потушу печь и закрою дом.

— Полминуты, — отрезал он.

Я кивнула, подошла к печи и сделала вид, что тушу огонь. На самом деле я наклонилась к Рину так, чтобы стражники видели только мою спину.

— Слушай меня, — прошептала я. — Что бы ни было — молчи. Про метку — молчи. Про имя герцога — молчи. Понял?

Рин кивнул, губы дрожали.

— Если будет совсем плохо… — я посмотрела на дверь, — беги к Аглае. Скажи: “ведро”. Она поймёт.

— А ты? — прошептал он.

— Я вернусь, — сказала я. И сама себе не поверила, но сказала.

— Довольно! — рявкнул стражник. — Пошли!

Меня вывели из дома под фонарём, как преступницу. Снег хрустел под сапогами. Где-то в окнах шевелились тени — соседи. Им было интересно. Им всегда интересно, когда кого-то тянут вниз.

Рин шёл рядом, маленький, сгорбленный, и держал руку так, чтобы повязка не сползала.

— Голову выше, — шепнула я ему, чтобы не заметили губы. — Обычные дети не смотрят в землю постоянно.

— Я не обычный, — прошептал он в ответ.

— Тогда притворяйся лучше, чем все, — сказала я.

Сержант не слышал, но, кажется, чувствовал. Он шёл впереди так уверенно, будто уже видел моё признание на бумаге.

Канцелярия в Морозном Рейде была похожа на склад: холодная, каменная, с узкими окнами и запахом чернил. Нас провели по коридору, где сидели люди с серыми лицами, и поставили перед дверью с железной табличкой: “Дознавательский отдел”.

— Сидеть, — приказал стражник Рину и толкнул его на лавку у стены.

— Он рядом со мной, — сказала я.

— Он под присмотром, — ответил сержант. — А вы — внутрь.

Дверь открылась.

За столом сидел мужчина в тёмной одежде без знаков отличия, но с такой прямой спиной, будто у него внутри был железный стержень. Волосы — светлые, почти белые, глаза — серые, пустые. На пальцах — тонкие перчатки. Никаких украшений. Никакой улыбки.

— Леди Элария Нордхольм, — сказал он. — Садитесь.

Голос был мягкий. От этого становилось ещё страшнее.

— Кто вы? — спросила я, оставаясь стоять.

— Следователь Дознавательского отдела, — ответил он. — Илларион Сиверс.

Имя прозвучало как лёд по стеклу.

— Вас привели по обвинению в хранении запрещённого реагента и незаконной торговле лечебными смесями без допуска гильдии. — Он посмотрел на бумагу перед собой. — А также… — пауза, — по подозрению в подрыве общественного порядка.