Его последняя фраза была брошена подобно ножу в сердце Юны, она вскинула на мужа столь же острый взгляд, но вновь промолчала, опасаясь продолжать этот разговор.

Тем более что это было чистой правдой. У Алзо не было детей, потому что Юна, не желая иметь их в самом начале их брака, тайком пила травы, исключающие зачатие. Она не любила Алзо и была выдана замуж за него против воли, а потому пошла на этот шаг, чтобы хоть как-то сохранить за собой последнее слово. Но со временем она свыклась, ведь Алзо был из тех людей, кого нельзя было не полюбить, и её сердце запело рядом с ним по-новому. Она поняла, что любит, но было слишком поздно. Вожаку нужны были дети для продолжения рода, а эта женщина сделала слишком много, чтобы лишить себя и его радости называться родителями. Об этом Алзо сообщили знахари стаи, обследовавшие Юну после нескольких лет бесплодия. Они и рассказали вожаку, что скрывала от него всё это время его жена. Процесс оказался необратимым. Это убило последние искры любви к супруге, но и гнать её взашей Алзо не стал. Его слишком добрый характер не позволял ему это сделать. Однако они стали чужими, по крайней мере, Алзо перестал видеть в ней женщину, с которой хотел бы провести свою жизнь до самой глубокой старости.

Прощаться не хотелось, он прошёл мимо, едва не задев её плечом.

— Возвращайся живым! — произнесла она ему вдогонку, но он не ответил. Даже не обернулся.

Юна до боли прикусила губу, пытаясь унять горечь сожаления. Когда-то Алзо любил её так, что глаза сверкали — у него, но она, первая красавица стаи, давно отдала сердце другому, и в тайне мечтала о нём. Когда наступил брачный возраст, её не спросили. Молодой вожак стаи был идеальным вариантом для всех — кроме неё, о чём она не побоялась сказать, глядя ему в лицо.

Тогда он воспринял это спокойно, решив, что невеста просто нервничает перед свадьбой. Алзо пообещал ей достойной сытой жизни, и он сдержал своё обещание. Какой же дурой она была…

Юна закрыла лицо ладонями, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Но холодный ветер, выпорхнувший из-под приподнятых шкур на входе, заставил её насторожиться. Неужели Алзо вернулся?!

Но надежда её оказалась напрасной. В дверях, нахмурившись, стоял Велтор, плотоядно пожирающий её взглядом. Тот самый, кого она любила до Алзо, друг его детства и главный соперник на любовном поприще…

— Твой муж ушёл, — бессовестно, не ожидая приглашения, тот прошагал внутрь. — Наконец-то мы сможем побыть наедине…

Его голос был низким, грудным, а от накатившей страсти казался просто глухим.

— Иди ко мне…

Он потянул её за широкий кожаный пояс, привлекая к себе и одновременно пытаясь его развязать.

Но Юна остановила его, положив ладони поверх горячих мужских лапищ — иначе руки Велтора и назвать было нельзя.

— Слишком опасно, — прошептала она.

На самом деле ей и видеть сейчас его не хотелось. Их связь была давней, она получила, что хотела — желанного мужчину, но к тому времени не так уж и нужен он ей был. Но обида на холодность Алзо сделала своё дело. Ей хотелось простой человеческой любви, о которой мечтает каждая женщина, и найти она теперь могла её лишь в объятиях Велтора.

Но если Алзо об этом узнает, он прикажет убить их обоих.

— Перестань, — не сдавался пришедший мужчина. — Иди ко мне, я согрею. Твой муж ведь давненько не приходит к тебе, верно говорю?

Горячие слёзы, уже не скрываясь, потекли по щекам молодой и красивой женщины. Но Велтор быстро стёр их, покрывая её лицо поцелуями. Он мог был нежным, когда хотел, а потому Юна перестала сопротивляться, и вскоре они опустились на их с Алзо постель — громадные тюфяки с соломой, покрытые сшитыми межу собой шкурами медведей. И вскоре она забыла и об опасности, что грозила ей в любой момент при таком времяпрепровождении, и о холодности мужа, растворяясь в нескромных объятиях того, кто любил её так сильно, как Юна его когда-то…

Его вели, связанного верёвками и цепями, как самого последнего преступника. Он был немногим старше её, а, может быть, они были ровесниками — глаза попавшегося в ловушку зверолюда были завязаны, а потому досконально понять было нельзя. Внешне такой же человек, при других обстоятельствах и не поймёшь, в чём их отличие. Человек, как есть, та же одежда, длинная туника, край которой виднелся из-под сшитых в накидку шкур, тёплые унты на ногах, облегающие штаны из тонкой кожи. Он то и дело спотыкался, за что получал тычки. Кажется, все только этого и ждали, желая лично ткнуть его палкой в бок, пнуть или ударить — зверолюдей здесь не жаловали, ибо не было в общине ни одной семьи, что не пострадала бы от их лап и клыков.

Все люди, от мала до велика, высыпали на улицу, чтобы собственными глазами увидеть это зрелище. Пленников в их поселение приводили не так уж часто, но каждого из них вели прямиком на площадь, к позорному столбу, чтобы привязать там его и выставить на всеобщее обозрение. Зима это была или лето, было совершенно неважно. Пленник всё время находился под открытым небом, без подстилки или горсточки соломы, со связанными руками и в железном ошейнике, что исключало возможность его побега. Его не кормили или бросали к ногам отходы, огрызки яблок, испорченные овощи, а воду, подносимую несчастному, черпали из луж или ям, предназначенных для полива.

Так его содержали до решения его участи, чаще всего это была казнь. Но, как можно было понять из вышеперечисленного, пленник часто не доживал до самой казни, умирая от голода, холода, жажды или полученных побоев.

Толпы народа шли за конвоируемой процессией, не каждый день здесь случалось подобное. Зоси не была исключением. Она хотела использовать любую возможность, чтобы подогреть свою ярость по отношению к зверолюдам, но вместо этого отчего-то сейчас испытывала больше жалости.

Дети бежали впереди всех, кидая камнями в пойманного оборотня. Никто не ругал их, даже не обращал внимания, когда камень попадал в голову пленника и тот громко стонал.

Наконец они прибыли на площадь, и мужчины-конвоиры завершили своё дело, приковав несчастного к столбу.

Тот сразу же опустился на землю, не в силах больше стоять. Дети не отставали, но в этот раз их шугнули взрослые, пояснив это тем, что до прибытия вождя зверолюд должен оставаться живым.

Наконец, прибыл и вождь племени Палак. Он подошёл неспешно, рассмотрев пленника как следует, приказал развязать ему глаза. Мальчишка и впрямь был юн, безус и неопытен, но ничто не шевельнулось в душе грозного вождя, он не испытывал и капли жалости в отношении этого юноши.

— Назови себя! — потребовал он, но пленник, спрятав лицо, в плотно прижатых ко лбу коленях, не спешил отвечать.

Кто-то прикрикнул на него, ударив палкой.

— Отвечай, когда к тебе обращается сам вождь! Проклятый зверолюд!

Плевки и удары палкой не прекратились, и тому пришлось подчиниться.

— Я Итори, если тебе это о чём-то говорит… Особых заслуг и званий я не имею, а потому рассказать мне тебе нечего, человек…

Вождь нахмурился. На самом деле он ожидал, что в их силки попадётся какой-нибудь более матёрый хищник, ведь глядя на этого сразу было понятно, что толка от него не будет…

— Казнить! — приказ Палака прозвучал как гром, и его люди с восторгом и улюлюканием встретили его, радостно и возбуждённо замахав кулаками.

На пленного парня это же никак не подействовало, он догадывался, что его ждёт и успел смириться со своей судьбой.

«Он не воин» — пронеслось в голове Зоси. — «Воины так просто не сдаются».

— Зоси!

Голос отца вырвал её из размышлений. Люди расступились, давая девушке возможность подойти ближе.

— Да, отец? — её голос был холоден, как лёд, но она не знала, зачем Палак пригласил её сюда.

— Казнь исполнять предстоит тебе! — торжественно возвестил Палак, и вручил ей свой собственный меч.

Что-то внутри девушки оборвалось, но внешне она оставалась всё такой же надменно-холодной, бесчувственной. Спроси она сейчас «почему я?», и её тут же поднимут на смех, потому что настоящие воины подобных вопросов не задают.