Татьяна зябко обхватила себя за плечи. Как ему рассказать?

– Я… когда-то давно я предала сестру, – тихо начала она. - Позволила… мужу… выбросить её вон из дома. А она болела, и я… не знаю, что с ней стало. Знаю только, что она жива. Надеюсь на то, что она жива,иначе только в петлю, сам понимаешь… Потом мужа убили. Зарезали в бытовой драке. Я не знаю подробностей. Любовница зарезала.

Любовница. Илона. Официальная версия дела. В суд Татьяна не ходила, суд решил судьбу Илоны без неё.

– И я осталась одна. Совсем одна, беременная на позднем сроке. Мне… помогли. Не только деньгами, мне нашли роддом, хороших врачей… я родила легко… А вот теперь пришла пора возвращать долг…

– Чем возвращать? - недобро сощурился Ан. – Синяками на горле?

– Это ошибка, я же сказала…

– Тебе едва не оторвали голову, а ты называешь это ошибкой, - он покачал головой, - Тан… кого ты хочешь обмануть?

– Не допрашивай меня, Ан, - тихо выговорила она, опуская голову. – Зачем тебе это? Зачем тебе мои проблемы? Их не решить простым мордобитием, ведь именно это у тебя на уме, да? Набить морду. Набьёшь, я в тебя верю, а потом… Ты ведь уедешь, а мне – дальше жить.

Шувальмин встал, прошёлся по кухне. Остановился у арки, через которую хорошо было видно рисующую Зину. Она рисовала в этот раз цветы, в меру своего умения. Татьяна уже научилась каким-то образом чуять те, другие, рисунки. Так вот, сейчас Зинины работы были обычными. Просто цветы, в самом что ни есть детском стиле, то есть,коряво, но старательно. И, похоже, что бабочки, насколько можно было разглядеть с такого расстояния. Может быть,кошки ещё. Или собаки. Острые уши, хвост торчком, четыре тонкие ноги,то есть, лапы.

– Я думал об этом, – сказал Шувальмин, не оборачиваясь . - Тебя ведь здесь ничто не держит, верно? Ни родни нет, ни близких друзей. Поедешь со мной?

И обернулся. Смотрел с надеждой,и Татьяна задохнулась его чувством: он любил её, надо же. По-настоящему любил.

Так не бывает…

– У тебя хорошие лингвистические способности, – продолжал между тем Ан. - Найдёшь себе дело: от преподавания до разбора письменных источников древних цивилизаций. Нейросети, к сожалению, – а может быть, и к счастью, как знать! – не везде способны заменить живого лингвиста. Моя мама… личность сложная, и тебе незачем даже пытаться ей понравиться, просто дай ей посмотреть на себя, и всё, спокойно можно не общаться дальше, выедать тебе мозг она вряд ли станет… а вот бабушке ты точно понравишься, Тан, вот увидишь.

– Ты так говоришь, - тихо сказала Татьяна, – будто всё уже решено. Но у меня дoчь!

– Зину никто не собирается оставлять здесь, Тан! Как тебе в голову могло придти такое?

Он подошёл, опустился на колено, взял её руки в свои:

– Будь со мной, Тан! Я,конечно, не лучший выбор… у меня служба… сама видишь… но если ты будешь меня ждать, я буду возвращаться. К тебе, всегда. Мне необходим… якорь… Как это правильно сказать? Крючок. Привязь. Опорная база. Место, где меня ждут те,кому я нужен…

Ладони у него – горячие, и в пальцах – могучая сила, сродни той, которую показал Сергей – на Татьянином горле. Нo эти руки будут душить только врагов и только – в бою… Татьяна не знала, откуда у неё такая уверенность, она просто – знала. Надо верить любимому мужчине, не так ли?

Несчастливое замужество эхом отдалось в памяти: Сашуле, Александру, погибшему из-за козней Инны Валерьевны,тоже ведь хотелось верить…

– Ты ведь очень издалека, Ан? – тихо спросила Татьяна. – Расскажешь?

– Расскажу, – он прижал Татьянину руку к своей щеке,и в его невозможном синем взгляде Татьяне почудилась надежда, почти мольба. – Когда закончу… задание. Ты поедешь со мной,и по дороге – я расскажу. Ты будешь со мной? Поедешь?

– Если только ты не собираешься увезти меня на Марс, - сказала Татьяна.

Он счастливо улыбнулся:

– Нет, не на Марс.

Потянулся, одним гибким движением поднимаясь с пола, поднял Татьяну,и она ответила на поцелуй, обречённо закрывая глаза.

Не могла устоять. Не могла крепиться, и кто бы смог,когда держат – вот так, и целуют – вот прямо так, что тело плавится. Его волосы под рукой – шёлк, липнут к пальцам, покалывают статикой, его губы, его дыхание… и собственное ответное чувство – сродни боли.

– Тили-тили-тесто, жених и невеста, - серьёзно сказала Зина, возникая рядом.

Они оторвались друг от друга, и Татьяну словно холодной водой окатило: с ума сошла, с мужчиной целоваться при дочери.

– Зина…

– Ты женишься на маме? – строго спросила девочка, собирая на лбу острую складку.

Каким поразительно серьёзным и взрослым может быть личико ребёнка четырёх с половиною лет от роду! Татьяна затаила дыхание в испуге, но нет, это была не та взрослость, с какой дочка говорила странности,когда рисовала странные рисунки.

Ан опустился перед девочкой на одно колено и серьёзно спросил:

– А ты разрешишь нам пожениться?

Зина долго смотрела на него, потом сказала:

– Ты хоpоший.

– А меня кто-нибудь спрашивать будет? – в пространство спpосила Татьяна.

– А зачем? - всё с той же серьёзностью спросила Зина.

– Слушай младенца, он изрекает истину, – посмеялся Ан, ловко перекатываясь с колена и усаживаясь прямо на пол, спиной к стене.

Зина подумала немного, подошла к нему и села на пол рядом, Ан пpиобнял её за плечико и девочка не отстранилась .

«А что ещё мне надо? – поразилась сама себе Татьяна. – Хороший человек, к плохому Зина не потянулась бы… один Сергей чего стоит… зовёт с собой, не смущается наличием ребёнка, сразу предупредил про сложную маму… Что ещё надо?!»

Вот только…

Если бы Татьяна ещё не поумнела немного за последние, невесть как прожитые, горькие годы!

Чем расплачиваться придётся? Ведь обязательно придётся. Придётся платить. В чужой стране, в чужой семье, с чужой сложной мамой. Там одна и здесь одна, но здесь, по крайней мере, свободна…

– Я подумаю, – сказала Татьяна наконец.

Так всегда говорят все женщины. «Я подумаю». Одни говорят для того, что бы подразнить, помучить влюблённого, другие – простo так, потому что все во всех женских фильмах, сериалах и книгах так говорят, а третьи… третьим действительно страшно. По-настоящему.

Страшно менять более-менее устоявшуюся жизнь.

Страшно довериться после того, как однажды, в прошлом, доверие обернулось катастрофой.

Страшно любить и чувствовать в ответ, что тоже любима.

Срываться с обрыва в полёт,который вполне может закончиться и падением…

Страшнo за дочь.

Страшно…

Позже, в тишине поздней ночи, Татьяна долго лежала без сна, вслушиваясь в дыхание Ана Шувальмина. Он спал – как часто спят дети и почти никогда взрослые: на боку, подложив под щеку обе руки и с безмятежной счастливой улыбкой на губах. Улыбка украшала его суровое лицо невероятно, сразу становилось видно, что он, в сущности, ещё очень молод, вряд ли намного старше самой Татьяны. На год, может быть. Или на два.

Сверху,из двух больших мансардных окон лился рыжий свет городской ночи. Там, снаружи, снова шёл дождь, капли барабанили в стекло, но их стук не раздражал, наоборот, добавлял интимному полумраку уюта.

Мысли мешались, путались . Нежность и страх, страх и любовь, боязнь за дочь, отчаянное желание счастья, и что-то ещё, чему Татьяна не могла дать точно определения.

Когда этот мужчина успел прокрасться в её сердце и обосноваться там навсегда? Яростная и жалкая попытка разорвать болезненные отношения на самом их пике ни к чему не привела. Он не поверил, наoборот, получив злые сообщения, примчался выяснять,кой чёрт с любимой происходит.

Так и сказал: любимая.

И повторял это не раз.

«Я – любимая, - думала Татьяна, не веря и даже в мыслях смущаясь самого этого определения. – Любимая…»

И надо было благодарить небеса, провидение, Бога – все силы Вселенной сразу, сколько их есть, за то, что появился у неё такой вот шанс, а Татьяна не могла. Сердце давило предчувствием будущей беды.