Элина почувствовала, как по спине побежал холод — не от дома, от смысла.

— Почему вы не можете разместить его где-то ещё? — спросила она, стараясь держаться.

Мортен посмотрел на вывеску «У Чёрного Очагa», затем вернул взгляд на неё.

— Потому что он должен быть именно здесь.

— И потому что вы, дорогая хозяйка, связаны обетом. А обеты, как вы уже заметили, не любят, когда их нарушают.

Элина открыла рот — и не нашла слов. Дом за её спиной будто затаил дыхание.

Мортен сделал шаг ближе и добавил тихо, почти ласково:

— Условие простое. Вы не спрашиваете, кто он. Вы не входите в его комнату после полуночи. Вы кормите его тем, что я скажу… и вы не пытаетесь сбежать.

— Согласны?

И из-под полотна на телеге донёсся слабый, еле слышный стон — как у человека, которому плохо. Как у пациента, которого нельзя оставить.

Элина почувствовала, как внутри сталкиваются две силы: разум аптекаря и страх хозяйки проклятого дома.

И обе шепнули одно и то же:

Если откажешь — будет хуже.

Если откажешь — будет хуже.

Элина удержала взгляд на Мортене Грейне, хотя внутри всё сжималось так, будто ей снова предлагали проглотить таблетку без воды. На крыльце было сыро, холод от тракта лез под подол, а из-под полотна на телеге тянулся слабый пар — и стон, слишком человеческий, чтобы его игнорировать.

— На одну ночь, — медленно сказала она. — И вы действительно замораживаете проценты?

Мортен улыбнулся шире, как человек, который заранее знает ответ и просто любуется сопротивлением.

— Я же сказал: я не чудовище, Элина Ротт. — Он произнёс её имя особенно отчётливо, будто пробовал на вкус. — На месяц. И никаких новых штрафов от моих людей. Плюс… — он будто между делом бросил взгляд на вывеску, — я помогу вам не поссориться с теми, кто любит считать себя хозяевами тракта.

«То есть с Рейнаром», — мгновенно поняла Элина. Не потому что Мортен назвал имя, а потому что так разговаривают только те, кто привык давить сразу по нескольким точкам.

Она перевела взгляд на телегу.

— Он ранен?

— Он… не в лучшей форме, — мягко ответил Мортен. — Поэтому вам, как вы сказали, умеющей лечить, будет нетрудно обеспечить ему… тишину.

В том, как он выделил слово «тишину», прозвучал приказ.

Элина почувствовала, как за её спиной таверна будто напряглась: воздух стал плотнее, а изнутри — из самого дома — поднялся едва уловимый шорох, похожий на прислушивание.

Дом слышал разговор.

Дом хотел знать.

И, кажется, уже начинал «пробовать» этот страх.

— Условия я услышала, — сказала Элина, заставляя голос звучать ровно. — Но я тоже поставлю одно.

Мортен приподнял брови, и в его взгляде мелькнула искра любопытства: как у человека, которому вдруг ответили не так, как он ожидал.

— Говорите.

— Ваши люди не заходят за стойку, — сказала она. — И не трогают мои бумаги. И… — она сделала паузу, выбирая формулировку, — если ваш гость умрёт у меня на руках, вы не повесите это на меня.

Улыбка Мортена не исчезла. Стала тоньше.

— О, какие правильные слова. Сразу видно — вы не отсюда. — Он склонил голову, как будто это был комплимент. — Хорошо. За стойку не заходить. Бумаги не трогать. Умереть… — он чуть пожал плечами, — ему невыгодно. И мне тоже.

Элина не поверила ни одному слову. Но она и не ждала правды.

Она ждала возможность действовать.

— Тогда заносите, — сказала она.

Двое крепких охранников Мортена переглянулись. Оба были широкоплечие, с короткими стрижками, на запястьях — следы грубых ремней. Оба смотрели на дверной проём так, будто там не дерево и железо, а пасть.

— Ну? — Мортен даже не повысил голос.

Охранники потянулись к полотну. Под ним обнаружились ремни, которыми было стянуто тело человека. Сначала Элина увидела только сапоги — грязные, потёртые, слишком добротные для крестьянина. Потом — руку, сползшую с края: на пальцах — чёрные следы, словно от копоти. Не грязь. Именно копоть, въевшаяся.

— Он… — прошептала Элина, и сама услышала, как в голосе дрогнуло.

Дом в ответ тихо скрипнул балкой. Как будто усмехнулся.

Охранники подняли носилки. И когда первый шагнул через порог, его передёрнуло так резко, будто его хлестнули холодной водой. Он стиснул зубы, но продолжил.

— Не нравится ему, — лениво заметил Мортен, наблюдая. — Это нормально.

— Кому — ему? — почти автоматически спросила Элина.

Мортен посмотрел на неё с таким выражением, будто она сама протянула ему верёвку.

— Не спрашивайте, — мягко напомнил он. — Это входит в условия, хозяйка.

И в этот момент таверна словно вздохнула — холодно, довольна. Будто ей тоже понравилось, что Элина не узнает.

Она сжала пальцы, заставив себя не задавать больше ни одного вопроса вслух.

Носилки внесли в зал и опустили на ближайший стол. Человек на них был бледен, губы — синеватые, дыхание — редкое. На виске выступили капли пота, и эта тонкая полоска влаги на коже выглядела почти неприличной в здешнем холоде.

Элина наклонилась, проверяя дыхание, как делала это сотни раз: ладонь к груди — слабое движение, два пальца к шее — пульс. Пульс был быстрый и неровный.

— Ему плохо, — сказала она, не поднимая головы. — Он в жару.

— Он спит, — быстро ответил один из охранников, и в этом «спит» было больше мольбы, чем уверенности.

— Спит… — повторила Элина.

Она осторожно приподняла край рубахи, чтобы посмотреть рану.

И тут увидела метку.

На ребрах, чуть ниже груди, темнел выжженный знак — словно кто-то приложил к коже раскалённый штамп. Символ был странно знакомым: перекрещенные линии, как ключи… но искривлённые, будто их ломали и снова складывали.

Не гильдейская печать. Пародия на неё.

Элина ощутила, как у неё похолодели ладони.

— Он клеймёный, — тихо сказала она.

Охранники отступили на полшага, словно сам факт, что она произнесла это вслух, мог разбудить беду.

Мортен вздохнул с показным терпением.

— Вы видите слишком много, хозяйка.

— Я вижу то, что влияет на лечение, — отрезала Элина.

Она заставила себя не смотреть на метку слишком долго. Дом будто тянулся к ней вниманием — хотелось понять, что это, хотелось спросить, хотелось раскрыть тайну… и это желание былоне её.

Элина выпрямилась.

— Ему нужна чистая вода. И тепло. И перевязка.

— Вода — нет, — сказал Мортен мгновенно. — Только то, что я принёс.

Он щёлкнул пальцами, и один из охранников поставил на стойку глиняный кувшин, запечатанный воском.

— Кормить этим. По кружке. До полуночи. — Мортен улыбнулся. — Вам же не трудно соблюдать инструкции?

«Инструкции», — отозвалось внутри. И тут же — вспышка профессиональной злости.

Элина коснулась воска ногтем, понюхала. Запах был густой, травяной, сладковато-горький. Она знала этот тип запаха — даже если здесь другие растения. Так пахнет смесь, которая должнаусыплять.

— Это лекарство? — спросила она.

— Это еда, — ответил Мортен без тени раздражения. — Не усложняйте.

Элина могла бы сорваться. Могла бы сказать, что в «еде» не должно быть столько горечи. Могла бы потребовать объяснений.

Но она вспомнила: не спрашивай. Не входи после полуночи. Кормить тем, что скажут.

И главное: дом слушает. Дом ждёт, когда страх разрастётся.

Элина медленно кивнула.

— Хорошо. Но перевязку я сделаю сама. Мои условия вы слышали.

Мортен склонил голову, будто соглашался на мелочь.

— Делайте. Только… — он наклонился чуть ближе, и голос стал тихим, вязким, — не вздумайте будить его. Это может быть… неприятно.

Охранники переглянулись снова — и в их глазах было настоящее, человеческое «не надо».