Элина почувствовала, как у неё по спине прошёл холодок, совсем не от погоды.

— Я не собираюсь будить, — сказала она.

Мортен выпрямился.

— Прекрасно. — Он сделал вид, что заметил беспорядок в зале, и поморщился. — И приберите тут. Гость должен думать, что вы — хозяйка, а не… — он не договорил, но взгляд сказал всё: «проклятая нищенка».

Охранники, уже развернувшись к выходу, замялись у порога. Таверна будто снова дохнула холодом — слабее, чем ночью, но достаточно, чтобы волосы на затылке поднялись.

— Быстрее, — спокойно сказал Мортен.

Они вышли.

Мортен задержался на крыльце на секунду, обернулся к Элине:

— Я приду за ним завтра. Рано. Не подведите меня.

И ушёл, оставив её один на один с бледным человеком, клеймом, кувшином с сомнительной «едой» и домом, который слишком внимательно слушал.

Элина первым делом закрыла дверь — сама, уверенно. Ключ, спрятанный в кармане, был холодным, но уже не пытался сжечь кожу. Дом молчал. Будто выжидал, что она сделает дальше.

Она взяла тряпку, смочила в тёплой воде — насколько смогла согреть — и осторожно промокнула лоб постояльца. Тот был горячий, как печь должна быть, и от этой несправедливости у Элины стиснуло горло.

— Так, — прошептала она. — Дыши. Дыши, пожалуйста.

Он не ответил. Только ресницы дрогнули.

Элина быстро организовала себе рабочее место, как в аптеке: чистое — в пределах возможного. Она кипятила воду в котелке, обдавала кипятком нож, иглу, тряпки. Соль у неё была — немного. Мёд — нет. Спирт? Только местная настойка, которую она нашла раньше.

Она приподняла одежду осторожнее. Рана на боку была рубленая, с неровными краями, уже схватившаяся коркой, но вокруг — краснота и опухоль. Пахло плохо. Инфекция.

— Прекрасно, — выдохнула она сквозь зубы. — Просто прекрасно.

Она нашла в своих травяных мешочках то, что могло помочь: мята — для облегчения, горькая полынь — как антисептик, что-то смолистое — чтобы «закрыть». Размяла в миске, добавила тёплой воды, чуть соли. Получилась густая, пахучая кашица.

Её пальцы работали, а мозг параллельно отмечал странности: возле клейма кожа была не просто обожжена — она казалась… сухой, как пепел. И когда Элина случайно провела рядом влажной тряпкой, тряпка тут же похолодела, будто её приложили к льду.

Дом, почувствовав это, тихо скрипнул половицей.

Элина замерла.

— Не лезь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я лечу.

Ответом было едва слышное шелестящее «хозяйка», как ветер в трубе.

Постоялец вдруг резко вдохнул. Его пальцы дернулись, сжали край стола. Губы разомкнулись, и он прохрипел что-то невнятное.

Элина наклонилась, прислушиваясь.

— …не… буди…

Слова были хриплые, но ясные.

«Постоялец, которого нельзя будить», — как будто сама реальность подтвердила условие.

— Я не буду, — шепнула Элина. — Я просто… помогу.

Она начала очищать рану. Аккуратно, терпеливо. Чужая кровь выступила — и в эту секунду таверна словно вздрогнула: огонь в печи, который держался маленьким язычком, вспыхнул чуть ярче. Не теплом — вниманием.

Элина быстро подставила миску, чтобы кровь не капала на пол.

«Кровью не платить», — всплыло в голове, и она ощутила, как руки на секунду становятся ледяными.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки и продолжила работу, ловя каждую каплю.

Постоялец застонал, но не проснулся полностью. Его дыхание стало чуть ровнее, как будто боль уходила в тень. Элина наложила травяную кашицу, закрыла чистой тканью, туго перевязала ремнём.

И только тогда позволила себе выдохнуть.

Маленькая победа.

И тут же — цена: дом стал тише, но тишина эта была не мирной. Она была голодной.

Элина ясно почувствовала: чем больше в таверне тайн и страха, тем сильнее она становится. Сегодня страх принес Мортен. Тайну принёс постоялец. А дом… дом ждал, когда Элина начнёт гадать и спрашивать.

Она заставила себя думать о практическом.

Нужно уложить его в комнату. На втором этаже было несколько дверей. Одна из комнат пахла сыростью, другая — старым табаком. Третья, в конце коридора, была ближе всего к лестнице и имела окно на тракт.

Элина выбрала эту — чтобы слышать, если кто-то подойдёт снаружи.

Она перетащила постояльца наверх сама. Вернее, почти сама: сначала пыталась поднять его на плечо, но он оказался слишком тяжелым. Пришлось волочь, придерживая голову, останавливаясь на каждой ступеньке, ругаясь шепотом.

Таверна, будто издеваясь, сделала ступени особенно скрипучими.

— Тише, — прошептала Элина сквозь зубы. — Тише, я сказала.

Скрип стал… чуть мягче. Как если бы дом прислушался и решил не мешать слишком откровенно.

Она уложила постояльца на кровать, подложив под голову свернутую ткань. Накрыла одеялом. Поставила рядом миску с водой — вопреки словам Мортена. Пусть не пьёт много, но хотя бы губы смочит.

Потом спустилась вниз и посмотрела на кувшин с воском.

Элина подцепила воск ножом, осторожно сняла крышку и понюхала снова. Горечь. Сладость. Что-то, что липло к носу.

Она взяла маленькую деревянную ложку, макнула, коснулась кончиком языка.

Тело сразу отозвалось: язык онемел на секунду, а в горле появилась тяжесть.

— Седативное, — прошептала Элина.

Не смертельное. Но сильное. Такое дают, когда хотят, чтобы человек молчал и спал.

И это значило одно: Мортен боялся, что постоялец проснётся.

Элина прикрыла глаза.

Моральная дилемма пришла без предупреждения: если она даст это, как велено, — она станет соучастницей. Если не даст — Мортен поймёт. И тогда «будет хуже».

Она взяла ковш, налила часть «еды» в миску и добавила туда горячей воды — сильно разбавив. Потом положила щепоть мяты и каплю обычного настоя трав, который она сама сварила.

— Я кормлю тем, что он принёс, — сказала она вслух, будто оправдываясь перед домом. — Просто… делаю это так, чтобы человек не умер.

Дом не ответил. Но печь щёлкнула, словно отметила: «засчитано».

Элина поднялась наверх с миской. Постоялец лежал спокойно. Она приподняла его голову, коснулась ложкой губ.

Он сделал слабый глоток. Потом ещё.

И на третьем глотке его пальцы внезапно сомкнулись на её запястье.

Хватка была железной.

Элина замерла, сердце ухнуло вниз.

Постоялец открыл глаза.

Они были тёмные — почти чёрные, но не пустые. В них горел рассудок. И усталость. И что-то очень опасное.

— Не… буди… — повторил он, но теперь это было не мольбой. Это было приказом, который он выдавил сквозь боль.

— Я не будила, — прошептала Элина, стараясь не дёрнуться. — Ты сам…

Он моргнул, и взгляд на секунду стал мутным. Но рука всё ещё держала.

— Очаг… слушает, — прохрипел он. — Не… давай… имени…

Элина почувствовала, как по коже прошёл холод, совсем не от воздуха. Дом. Очаг. Имя. Обет.

— Я не спрашиваю, — быстро сказала она. — Я не буду спрашивать.

Его пальцы чуть ослабли.

— Хозяйка… — выдохнул он, будто пробуя слово. — Тогда… живи…

И провалился в сон так резко, будто кто-то выключил свет.

Элина ещё секунду сидела, удерживая его руку, пока не убедилась, что он снова дышит ровно.

Потом тихо высвободилась, спустилась вниз — и только на лестнице позволила себе вдохнуть полной грудью.

Дом действительно слушал.

И постоялец это знал.

— Откройте.

Голос был знакомый — сухой, низкий, без просьбы. Такой голос не спрашивает, он требует, потому что привык, что за ним стоит закон.

Элина спустилась к двери, и у неё внутри всё сжалось ещё раз: если Рейнар узнает о госте, он может сделать то, что обещал.

Она открыла.

На пороге стоял капитан дорожного дозора Рейнар Кард. Плащ на нём был застёгнут, на поясе — меч, серые глаза — холодные. Но взгляд скользнул за её плечо, вглубь таверны, и на секунду стал острым, как лезвие.

— У вас гости, — сказал он.

Это не было вопросом.

Элина медленно кивнула.

— Один. На одну ночь.